Наиль Хуснутдинов – Пепельный периметр: до пепла (страница 7)

Он ткнул маркером в схему.

– Потому что станция уже давно живёт на старом железе сильнее, чем признаёт в отчётах. Срежешь архивные плечи – потеряешь часть обходов по полю. Заглушишь буферные узлы – климат начнёт ловить провалы на пике. Добьёшь старые сервисные ветки – фильтрация и насосные останутся без половины ручных резервов. На бумаге это всё давно мёртвое. На этом хламе до сих пор держится кусок востока.

– Значит, старую инфраструктуру держат не из бардака, – сказал Артём. – Её держат, потому что без неё всё посыплется быстрее.

– Именно, – ответил Руденко. – Они давно уже не управляют станцией как новой машиной. Они подпирают развал старыми костылями и молятся, чтобы никто не включил свет.

– Любой шторм даёт просадку.

– Любая серьёзная просадка даёт выбор, кому жить ровнее.

В комнате повисла тишина. Старый терминал тихо трещал вентилятором. За стеной кто-то катил ящик по коридору, металл скулил по металлу. Колония работала, как всегда. Именно это бесило сильнее всего. Вокруг шёл обычный день, а под ним сидела дырявая схема, собранная поверх людей.

Руденко снова полез в журнал.

– Хочу ещё кое-что проверить.

Он вышел на блок климатического баланса. Там картина получилась ещё хуже.

По официальной сетке жилые сектора держали штатную температуру. Восток сидел на нижней границе допуска. Запад на средней. Центральный блок получал мягкий бонус по воздуху и влажности. Всё выглядело как обычная приоритизация.

Под служебной маской скрывалась другая таблица.

Часть воздуховодов давала приток в карманы без адреса. По климату их сводили как инерцию контуров. Через эти линии кто-то дышал.

Артём ткнул в одну из строк.

– Сколько уходит сюда?

– По дню – мелочь. По месяцу – уже хороший объём.

– Значит, там люди. Живые. И давно.

Руденко кивнул.

– Живые или очень ценный груз. Только режим обитания говорит сам за себя.

Он помолчал, потом стукнул костяшкой по столу.

– Теперь следующий вопрос. Кто знает про это сверху и сколько кругов вокруг темы уже намотано.

– Диспетчерский контур точно в курсе.

– Это ясно. Меня интересует слой выше.

Артём вспомнил сухое лицо, шлифованный голос на канале, торопливую группу сопровождения, стянутую к двадцать второй линии быстрее, чем к просадке поля.

– Слой выше уже рисует карты.

– Тоже верно.

Дверь кармана тихо звякнула. Оба сразу повернули головы.

– Кто там? – спросил Руденко.

– Илья, – донёсся голос из коридора. – У вас восточный запрос снова горит. Диспетчерская орёт как резаная. Пускать?

Руденко быстро свернул журнал до обычной схемы.

– Минуту.

Он дождался, пока шаги Ильи уйдут дальше по коридору, и снова обернулся к Артёму.

– У нас мало времени. Шторм поджимает, а эти сверху уже чуют, что ты успел снять лишнее.

– Значит, надо смотреть шире.

– Именно. Вопрос давно вышел за пределы одной коробки.

Артём снова посмотрел на таблицы.

Скрытые карманы. Климатические хвосты. Компенсационная поправка. Общий перерасход. Всё вместе складывалось в простую и злую картину: колония жила на остатке ресурса, а кто-то сверху давно вёл двойную бухгалтерию – для схемы и для реальности.

– Сколько у нас запаса по полю? – спросил он.

– На этот фронт? Часа три без красоты. Потом начнём кромсать по сегментам.

– А если серый контур снова поднимет хвост?

– Тогда кому-то урежут воздух, кому-то свет, кому-то маршрут. Машина выберет приоритет и пойдёт по нему.

Артём медленно выпрямился.

– Такие контуры рождаются в руках людей.

– Конечно. Тут человеческие руки.

Руденко подошёл к стене, взял со старой полки маркер и быстро начертил на пластике схему: внешнее кольцо, внутренний пояс, скрытые карманы, фильтрация, климат, центральный блок.

– Смотри. Вот общий баланс. Вот поле. Вот фильтрация. Вот скрытые адреса. Пока расход тихий, всё живёт. При фронте все просят сверху. Тогда лишний хвост снимают с открытых линий и кидают туда, где на карте пусто. Почему? Потому что там шума меньше. Люди с открытых секторов орут сразу. Карманы за стеной молчат.

Артём смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри растёт тяжёлая, спокойная ярость.

– А потом в отчёте пишут технологическую коррекцию.

– Именно.

– И если что-то рвётся, крайним идёт внешка, фильтрация или погодный фронт.

– У нас любая правда любит рабочую спецовку. Так удобнее.

Из коридора снова донёсся голос Ильи:

– Руденко, живо! Восток просит переброс, центральные упёрлись. У нас уже свист по четвёртой шине!

– Иду! – рявкнул мастер.

Он быстро сгрёб со стола служебные записи, кинул Артёму старый пластиковый накопитель.

– Держи.

– Что на нём?

– Суточный баланс и хвост серого контура. Кидай копии куда сможешь, только с головой. Один носитель оставлю у себя. Второй у тебя. Третий нужен где-то вне кольца.

– У кого?

– Сначала найдём человека, который ещё умеет смотреть на цифры без команды сверху.

Они вышли в зал.

Там уже кипело. На главной консоли мигали запросы востока, поле на внешнем сегменте уходило в янтарный провал, фильтрация просила приоритет по мощности, а на верхнем канале диспетчерский голос ровным тоном объяснял всем сразу, что баланс сводится в пределах штатной схемы.

Артём на секунду задержал взгляд на карте кольца.

Чистая. Глянцевая. Спокойная.

Под этой красотой уже шла совсем другая жизнь.