Наиль Хуснутдинов – Пепельный периметр: до пепла (страница 3)

В ответ прошёл короткий шум, потом в канал вошёл другой голос. Более сухой, чужой, вычищенный до ровного металла.

– Техник Е-3, подтвердите, что маршрут двадцать два в ваш текущий обход не входит.

Артём выпрямился.

– Формально не входит.

– Тогда держите основной маршрут. Приближение к линии двадцать два сейчас нежелательно.

– А если она сидит на моём сегменте нагрузки?

Пауза затянулась на лишнюю секунду.

– Дальнейшие указания получите позже.

Связь оборвалась.

Артём несколько секунд смотрел в сторону дальнего плеча, где за пеленой пепла уходил кромочный кабель старой линии. На карте этот кусок кольца значился техническим хвостом, почти пустым. Когда диспетчерский контур начинал так торопливо отгонять людей от “почти пустых” мест, где-то рядом уже лежала вещь, о которой имелось слишком много правды и слишком мало желания её озвучивать.

Он вернул крышку на опору семь и пошёл дальше.

Девятая встретила его хуже.

Стабилизатор тут уже вошёл в тот возраст железа, когда детали держатся на стыде, прокладках и памяти техников. Корпус дрожал под рукой, один из крепежей треснул по резьбе, внутренний блок охлаждения ловил кавитацию. Артём просидел с ней дольше получаса, выгрызая у времени минуты для сектора. Когда закончил, остаток рабочего окна съехал почти на сорок минут, а фильтр визора начал тянуть воздух с неприятным жёстким свистом.

– Красота, – сказал он и вышел из-за кожуха.

Порыв ветра ударил в бок так, что пришлось присесть и вцепиться рукой в сервисную скобу. Пепел пошёл плотнее. Далеко впереди, где кольцо сворачивало к старому транзитному карману, за шумовой завесой мигнул тусклый зелёный огонёк.

Слишком низко для опоры. Слишком ровно для случайной искры.

Артём прищурился, прибавил усиление на визоре. Картинка поплыла, потом собралась в силуэт сервисного шкафа на боковом ответвлении. На двери шкафа мигал локальный индикатор нагрузки.

На линии, которую по документам давно считали мёртвой.

Он замер, слушая, как в шлеме шумит дыхание. Потом вызвал Руденко.

– Мастер, Е-3.

Шум, треск, голос через помехи:

– На связи.

– Вижу живой индикатор на двадцать второй.

– Подтверди.

– Подтверждаю. Локальная зелень. Шкаф под током.

– Дистанция?

– Метров сто двадцать. Если пепел не сожрёт обзор, подойду за пять минут.

Руденко помолчал.

– Стой где стоишь.

– Если там идёт расход, он уже сидит на моём сегменте.

– Я сказал стой.

– А я тебе говорю: линия живая.

Помехи усилились. Где-то на заднем фоне прозвучал ещё один голос, тише, зато резче. Артём не разобрал слов, только тон – тот самый, которым люди говорят о вещах, которые проще спрятать, чем объяснить.

– Ковалёв, – снова вышел Руденко, и теперь в голосе было то натянутое спокойствие, которое мастера включают перед дракой с начальством. – Подходи. Только аккуратно. Видео мне в канал. В шкаф руками не лезь, пока не снимешь картинку и показания по нагрузке.

– Принял.

Он переключил визор на запись и пошёл по ответвлению.

Старая линия тянулась вдоль наружной дуги, почти прижатая к обшивке кольца. Здесь дорожка была уже, крепёж реже, а серый налёт на металле лежал толще. Сюда годами ходили только по особому случаю. Воздух будто менялся даже внутри шлема – вязкий, старый, как в запертом отсеке.

Шкаф оказался старой модели, ещё с механическим замком под сервисный ключ. Краска на дверце облезла, шильдик с номером почти съела коррозия. Сквозь слой пепла всё равно виднелось главное: модуль под нагрузкой, сервисное плечо тянет питание из общей линии, а по боковому жгуту уходит ток куда-то во внутренний карман, где по карте уже много лет числилась пустота.

Артём присел перед шкафом, провёл сканером по корпусу и коротко выдохнул.

Расход был живой. Неровный, ступенчатый, с короткими провалами и подъёмами. Так тянет либо оборудование с плавающим циклом, либо узел, который кто-то включает руками. Для списанного кармана картина выходила слишком бодрой. Для живого адреса – в самый раз.

Он снял крупный план шильдика, показания по нагрузке, маркер линии и отправил запись Руденко.

Ответ пришёл почти сразу. Только чужим адресом.

Доступ к каналу ограничен. Дождитесь инструкций.

– Вот сейчас мне совсем понравилось, – сказал он.

На боковой стенке шкафа под слоем серой пыли проходила узкая царапина. Артём провёл перчаткой, убирая налёт, и увидел едва заметную метку – треугольник, вдавленный в краску старым инструментом.

Служебная отметка внешников.

Так свои помечали живые обходы, о которых в центральных схемах вспоминали пореже. Метка была старой. Очень старой. И кто-то недавно провёл по ней пальцем, снимая пыль.

Артём медленно выпрямился и посмотрел туда, куда уходил боковой жгут – к внутренней стенке кольца, где за пепельной рябью темнел технический карман старого сектора.

По карте там давно была пустота.

По железу – кто-то ещё держал линию.

Или что-то.

В шлеме коротко щёлкнул канал.

– Ковалёв, – сказал незнакомый голос без имени и без привязки к участку. – Отойдите от шкафа на десять метров и ждите группу сопровождения.

– С чего вдруг?

– Это распоряжение диспетчерского контура.

– Тогда назови номер распоряжения.

Пауза.

– Отойдите от шкафа.

Артём посмотрел на зелёный индикатор, на старую метку внешников, на расход, который шёл из пустоты в пустоту, и почувствовал тот самый щелчок внутри, после которого рабочая смена перестаёт быть обычной.

Он шагнул ближе к дверце шкафа и сказал спокойно:

– Теперь мне точно хочется знать, что тут у вас живёт.

Глава 2. Пыль на карте

Шкаф стоял под пеплом, как старый часовой на забытом посту. Зелёный индикатор горел ровно, боковой жгут уходил к внутренней стенке кольца, а в шлеме Артёма тяжело шуршало дыхание. Ветер тянул серую взвесь вдоль обшивки и сыпал по визору так густо, что дальний край сервисной дорожки временами растворялся в шуме.

Канал щёлкнул.

– Ковалёв, отойдите от узла и ждите группу сопровождения.