Нафис Нугуманов – Хроники Драконьего хребта. Кровь на снегу (страница 21)
К полудню Герхард был готов.
Он подошёл к двери. Остановился, рука легла на дверную скобу. Не оборачивался.
— Если я не вернусь к закату завтра, значит, что-то пошло не так. Тогда иди сама. На восток, к деревне Ледяной Ручей. Там живёт моя племянница, Агата. Скажешь, что от меня. Она поможет.
— Ты вернёшься, — Дарья встала, сжимая край стола.
Герхард усмехнулся — коротко, без радости, и в этой усмешке читалось понимание того, что горы не прощают самонадеянности.
— Посмотрим.
Он открыл дверь.
Метель ворвалась в хижину — холодный порыв, снежная пыль завихрилась в воздухе, потянуло ледяным ветром. Герхард шагнул за порог, закутавшись в плащ. Фигура согнулась против ветра.
Дарья смотрела, как его силуэт растворяется в белой мгле — шаг, другой, третий, и уже не различить, где человек, а где снежный вихрь.
Потом закрыла дверь. Заперла изнутри — тяжёлый деревянный засов лёг в пазы с глухим стуком.
Тишина вернулась. Только вой ветра за окном. Только треск дров в очаге.
Дарья вернулась к столу. К книге.
Она перечитала строки, вглядываясь в выцветшие руны, и вдруг почувствовала всю тяжесть того груза, что легла на её плечи. За окном метель выла неистово, превращая мир в белое безмолвие, но здесь, в тёплой хижине, над древним фолиантом, время словно остановилось. Столетия назад кто-то так же склонялся над пергаментом, выводил эти руны дрожащей рукой, зная, что записывает не просто слова, а предупреждение. Мост через пропасть времени. Надежду, что кто-то когда-нибудь прочтёт и поймёт.
И вот этот момент настал. В маленькой хижине, затерянной в горах, архивист без архива читала последнее, что осталось от столетий мудрости. И в этом была своя горькая ирония — всё знание мира сжалось до одной книги, одной женщины, одного выбора.
Древний камень. Какой? Где? Текст не уточнял — или эта часть была утрачена за века, стёрта временем и невнимательностью переписчиков.
Сивар Железный Клык знал бы ответ.
Старейший из ныне живущих ликанов. Три столетия он бродил по Пустоши, изучал руины, собирал осколки забытого знания. Больше, чем кто-либо другой, он понимал древние тексты.
Но Сивар был далеко. Где-то на севере, за Хребтом. Недели пути через опасные земли.
А времени не было.
Корбин был близко. Может, не так мудр, как легендарный Железный Клык. Но умён. Сообразительный. И, главное — здесь.
Дарья склонилась над книгой снова. Переводила. Записывала ключевые фрагменты — аккуратным почерком, несмотря на дрожь в пальцах.
Метель выла за окном. Дневной свет пробивался сквозь снежную завесу скупо — буря застилала небо, превращая день в сумеречный полумрак.
Но Дарья читала. Искала среди древних предупреждений хоть какую-то надежду.
Хоть один способ остановить то, что надвигается.
***
Сотни миль к северу, сквозь метель и тьму, через заснеженные перевалы и ледяные расщелины, мчался одинокий всадник.
Лошадь спотыкалась.
Снова. И снова.
Измождённое животное, которое бежало без остановок четвёртые сутки, превратилось в жалкую тень былой мощи. Пена у губ смешалась с кровью, образуя розовые хлопья на тёмной, мокрой от пота шерсти. Глаза помутнели настолько, что лошадь почти не видела дороги перед собой, двигаясь лишь по инерции и под давлением всадника. Дыхание стало рваным, хриплым, словно каждый вдох давался с невероятным усилием, пока лёгкие горели изнутри, а сердце колотилось в неровном, сбивающемся ритме.
Не доживёт до рассвета.
Может, не доживёт до следующего часа.
Но Сивар не останавливался.
Ноги натёрты седлом до крови, и каждое движение бёдер отзывается острой болью, которую он давно перестал замечать. Одежда промокла от пота и примёрзла к телу, превратившись в жёсткую оболочку, похожую на доспех, сковывающий каждое движение. Руки онемели от того, что часами сжимали поводья с нечеловеческой силой, и пальцы давно перестали чувствовать кожу, не чувствовали ничего, кроме всепроникающего холода. Лицо обветрено до такой степени, что губы потрескались, и кровь медленно сочилась из глубоких трещин. Каждый вдох обжигал лёгкие, потому что воздух был слишком холодным, слишком сухим для человеческого организма.
Но старый ликан не останавливался.
Три столетия жизни научили игнорировать боль. Научили терпеть. Научили идти вперёд, когда тело кричит об остановке.
Только север.
Всё дальше на север.
К ответам, которые он боялся получить. К правде, которая может разрушить всё.
Лошадь качнулась, ноги подкосились, но животный инстинкт удержал её на ходу, заставив сделать ещё шаг. И ещё один.
Сивар пришпорил её безжалостно, зная, что милосердие сейчас — роскошь, которую не может себе позволить ни он, ни мир.
Животное взвыло — жалобно, отчаянно, почти по-человечески, словно понимая, что жизнь вытекает из него с каждым ударом сердца. Рванулось вперёд из последних сил, захлёбываясь в собственном неровном ритме. Издыхала на ходу.
— Давай, — прорычал Сивар сквозь стиснутые зубы. Голос хриплый, почти нечеловеческий. — Ещё немного. Хоть одну милю. Одну проклятую милю...
Метель крутила снег в яростном танце — белые вихри, что слепили глаза, забивали ноздри, превращали мир в хаос. Ветер выл, словно сами горы кричали. Впереди, скрытые белой пеленой, маячили тёмные силуэты.
Деревья.
Граница леса.
Значит, близко. Совсем близко.
Лошадь сделала ещё несколько шагов — медленных, спотыкающихся, отчаянных. Споткнулась. Рухнула на колени — тяжело, неуклюже, как мешок с камнями. Хрипела, дёргаясь в конвульсиях. Пена шла изо рта. Глаза закатывались.
Умирала.
Сивар спрыгнул — мгновение до того, как она повалилась на бок. Приземлился на снег, едва устояв. Ноги не держали — четверо суток без сна, без отдыха, без пощады к себе.
Лошадь лежала на боку. Дрожала. Дыхание поверхностное, судорожное.
Сивар опустился на колени рядом. Положил ладонь на её шею — тёплую, покрытую пеной и кровью. Прошептал слова благодарности на старом наречии — том, которому научил его Валдар Тенеход три столетия назад.
— Прости. И спасибо.
Лошадь вздрогнула последний раз — конвульсия прошла по всему телу, вытряхивая последние остатки жизни. Затихла. Глаза остекленели.
Мёртва.
Сивар выпрямился, и на мгновение в его древней душе мелькнуло что-то похожее на вину, но он безжалостно задавил это чувство. Времени на сожаления не было. Посмотрел вперёд, на лес — тёмные силуэты хвойных деревьев, скрытые метелью.
Ещё добрая сотня миль до границ территории племени Кровавой Луны. Искажённые, что коснулись проклятия, но сохранили разум. Те, кто держат древние договорённости. И среди них — шаманка. Нала. Та, кто знает старые песни, знает руны, которых нет даже в королевских архивах.
Если кто и может подтвердить его страшную догадку — то она.
А догадка эта не давала покоя уже неделю. С тех пор, как Торвальд прошептал о поющем льде. О звуках из древних руин. О знаках, которые говорили о невозможном.
Печать слабеет.
Архонты пробуждаются.
И Итан...