Нафис Нугуманов – Хроники Драконьего хребта. Кровь на снегу (страница 12)

— Итан...

— Нет, послушай. — Он ускорил шаг, поравнявшись с Рейном, и старый ликан наконец остановился, повернулся к нему. — Почему мы подчиняемся? Торен — обычный человек. Старик с артритом в левом колене, который едва поднимается по лестнице командного здания без отдышки — я слышу, как его сердце бешено колотится каждый раз. А я могу пробежать пятьдесят миль через горы, не останавливаясь. Могу вырвать ему горло одним движением, быстрее, чем он успеет моргнуть. Так почему я жду его разрешения, чтобы расследовать убийство, в котором меня обвиняют?

Рейн остановился. Повернулся к Итану лицом, и всё притворство, вся обычная лёгкость старого волка исчезли — остался только древний ликан, переживший больше, чем любой человек в этом королевстве мог себе представить.

— Потому что, — медленно произнёс он, выговаривая каждое слово с весом прожитых десятилетий, — серебряный арбалетный болт не спрашивает, насколько ты быстр. Серебряная цепь не интересуется, сколько тебе лет и какую мудрость ты накопил. И армия, вооружённая серебряным оружием и праведным гневом, не заботится о твоих заслугах перед королевством.

Он сделал шаг ближе, и Итан увидел в его глазах то, что редко показывал старый волк — усталость. Бесконечную, въевшуюся в кости усталость от вечного балансирования на грани.

— Мы сильнее их поодиночке, брат. В этом ты прав. — Голос Рейна был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду. — Но нас пятнадцать на всё королевство. Пятнадцать. Их — миллионы. Миллионы людей, которые видят в нас угрозу. Серебро прожигает наши раны, останавливает регенерацию, превращает наше главное преимущество в ничто. Один болт в сердце — и всё. Конец твоей тысячелетней мудрости, конец твоих навыков, конец твоей силы.

Итан стиснул зубы, чувствуя, как челюсти болят от напряжения. Знал это. Всегда знал. Сивар вбивал эту истину с первых дней обучения — сила без осторожности ведёт к смерти. Но сейчас, когда на него смотрели с подозрением, когда кровь мёртвого Эйрика всё ещё чувствовалась под ногтями, когда его собственная память предавала его...

Сейчас эта правда жгла особенно сильно.

— И это не всё, — Рейн продолжил мягче, но не менее твёрдо. — Люди боятся нас, Итан. По-настоящему боятся. Не так, как боятся бандитов или воров — тех можно поймать, судить, казнить. Мы — хищники в человеческом обличье. Мы ходим среди них, говорим их языком, носим их одежду. А потом можем обернуться зверем и разорвать глотку за секунды. Мы можем потерять контроль. Мы можем убить их семьи, их детей, и они ничего не смогут сделать, пока мы не насытимся. — Он помолчал. — Они это знают. И страх порождает ненависть. А ненависть порождает серебряные цепи.

— Сивар говорил...

— Сивар — идеалист, — перебил Рейн, и в голосе не было осуждения, только констатация факта. — Он прожил больше трёх столетий, Итан. Три столетия. Он помнит времена, когда нас было сотни, когда ликанов боялись и уважали в равной мере. Времена, когда люди терпели всё — и наши странности, и наши слабости, и даже редкие срывы — потому что знали: без нас они не выживут. Он помнит первую волну пробуждения Легиона, которую мы едва пережили. — Рейн покачал головой. — Но времена изменились, брат. Нас всё меньше. Каждое десятилетие — всё меньше. Угроза искажённых кажется им меньшей — ведь набеги стали реже, не так ли? Значит, можно обойтись и без чудовищ-защитников. — Он помолчал. — А страх перед нами остался. И растёт с каждым годом.

Он положил руку на плечо Итана — тяжёлую, тёплую, руку брата по оружию и по проклятью.

— Мы выживаем, подчиняясь, — сказал он просто. — Потому что альтернатива — изгнание в северные пустоши, где нас сожрут искажённые за считанные недели. Или медленное вымирание в одиночестве, вдали от людей, которых мы поклялись защищать. — Рейн сжал плечо. — Так что да, мы терпим. Мы подчиняемся. Мы просим разрешения у смертных, которых могли бы убить, не напрягаясь. Потому что цена бунта — это конец всего, за что мы боролись тысячу лет.

Тишина повисла между ними, тяжёлая и плотная. Где-то вдали каркнула ворона — одинокий, тревожный звук. Ветер усилился, свистя в голых ветвях.

Итан медленно выдохнул, и дыхание превратилось в облачко пара.

— Иногда я думаю, что мы уже проиграли, — сказал он тихо. — Просто ещё не знаем об этом. Или не хотим признать.

— Может быть, — Рейн отпустил его плечо и двинулся дальше, по тропе, что вела к месту убийства. — Но пока мы живы, есть шанс. А пока есть шанс — я не сдаюсь. Не позволю себе.

Они шли дальше в молчании. Тропа петляла между высоких хвойных деревьев — сосен и елей, что стояли, как безмолвные стражи, — поднималась на невысокий холм, сплошь покрытый снегом. Под ногами снег скрипел с тем особым звуком, что бывает только в сильный мороз.

Итан чувствовал тяжесть в груди — не физическую, а ту, что оседает на сердце, когда понимаешь правду, которую не хочешь принимать. Рейн был прав. Конечно, был прав. Старый волк всегда знал баланс между силой и выживанием, между гордостью и необходимостью. Не зря он прожил почти век после трансформации, не потеряв ни капли человечности, не сорвавшись ни разу в звериное безумие.

Но знать правду и принимать её — разные вещи.

Они вышли на гребень холма, и впереди открылась поляна — то самое место, где нашли Эйрика. Патрули уже унесли тело, но снег всё ещё был тёмным от крови, багровые пятна выделялись на белом, как раны на коже. Итан увидел неровные линии, прочерченные пальцем умирающего.

Его имя. Всё ещё там.

Рейн поднял руку, останавливая Итана.

— Подожди.

Замер. Принюхался, ноздри раздулись, голова слегка запрокинулась — древний жест хищника, ловящего след.

Запах.

Тонкий. Далёкий. Но безошибочный.

Искажённые.

Рейн повернулся к Итану, и глаза старого ликана сузились — не от солнца, а от того, что он уловил в воздухе.

— Чуешь?

— Да. — Итан развернулся на север, втягивая воздух. — Северо-восток. Несколько миль. Много. Очень много.

— Слишком много для обычного набега, — Рейн втянул воздух ещё раз, медленно, анализируя каждый оттенок запаха. — Это... это не мелкая стая.

Итан сосредоточился. Обострённые чувства ликана улавливали то, что недоступно человеку — тончайшие нюансы запаха, которые рассказывали целую историю. Запах крови. Запах пота и немытых тел. Запах звериной ярости, что всегда сопровождала искажённых.

Но что-то было... не так.

Что-то новое.

— Они движутся организованно, — прошептал он, не веря собственным словам. — Слишком организованно. Это не должно... они не умеют так.

Рейн посмотрел на него долгим взглядом — тем взглядом, которым старые воины смотрят, когда понимают, что война, к которой готовились, окажется совсем не той, что ожидали.

Потом кивнул.

— Проверим.

Никаких слов не понадобилось. Они оба знали, что делать — древний ритуал, повторенный тысячи раз за десятилетия службы.

Итан начал раздеваться. Снял плащ, аккуратно сложил, потом тунику, пахнущую дымом очага и утренним форпостом. Штаны. Сапоги. Одежду сложил аккуратной стопкой у основания старого дуба, отметив в памяти место — позже вернётся. Рядом Рейн делал то же самое, движения размеренные, привычные, почти медитативные.

Остался только разведывательный пояс — широкая кожаная конструкция со сложной системой пряжек и креплений, опоясывающая талию и грудь, переброшенная через плечи. Стандартное снаряжение всех ликанов-следопытов, созданное столетия назад и доведённое до совершенства. К поясу были прикреплены боевые клинки в усиленных ножнах с множеством кожаных ремешков — надёжно, чтобы не потерять при трансформации. Небольшой мешочек с кремнем и трутом. И амулет Сивара на прочной цепочке, зафиксированный на специальном кольце — работа древнего мастера, чьи знания о рунах превосходили всё, что умели современные ликаны. Всё продумано. Всё надёжно.

Итан расстегнул боковые пряжки, ослабил ремни до предела. Пояс стал свободным, но всё ещё держался на теле — кожа растянется при трансформации, и этого пространства хватит, чтобы не порваться, не потерять снаряжение в звериной форме.

Холод не беспокоил. Утренний мороз кусал голую кожу, но ликаны не мёрзли так, как люди — внутренний огонь, что горел в их крови, согревал даже в самые лютые холода.

Итан встал голым на снегу, почувствовал, как холодное прикосновение обжигает ступни. Закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.

И позволил зверю выйти.

Трансформация.

Боль.

Всегда боль.

Не важно, сколько раз ты это делал — десять или тысячу, — боль никогда не становилась легче, не притуплялась, не исчезала. Просто учишься её принимать.

Кости ломались и перестраивались с хрустом, который прокатывался по всему телу. Позвоночник удлинялся, рёбра расширялись, череп деформировался. Мышцы рвались и срастались заново, переплетаясь в новые, более мощные конфигурации. Кожа натягивалась до предела, покрываясь густым мехом, что пробивался сквозь поры тысячами иголок. Челюсти удлинялись, зубы превращались в клыки, язык становился длиннее. Руки изгибались, кости трещали, пальцы срастались и расходились заново, становясь мощными передними лапами с когтями, способными вспороть сталь, как пергамент.

Десять секунд агонии.

Десять секунд между человеком и зверем.

И потом — свобода.

Итан выпрямился во весь рост, и мир преобразился.