Надя Смирнова – Мы всего лишь осколки (страница 13)

Затишье! У нас ночью ревели сирены, но это и вправду затишье. Последние месяца три не происходит ничего выдающегося. Мы ничего не захватываем и не теряем. Крупных боев нет, зачисток, разрушений и диверсий тоже. Мы все замираем и смотрим на Константина.

– Наверное, командование разрабатывает новый план, и скоро станет поинтереснее, – безразлично отвечает он.

– Но, может, это хорошо, может, они договорятся о перемирии? – наивный вопрос Снежаны его смешит:

– Договорятся о перемирии? О, это вряд ли. Для этого надо, чтобы кто-то с кем-то разговаривал. Командование, скорее, просто отдыхает. Нет-нет, не то чтобы оно уехало в отпуск. Они просто типа думают.

– А мне кажется, они просто ушли в запой, – вставляет свою версию Сашка. – А что? Говорят, все полковники и генералы те еще алкаши.

– Они просто трезвыми думать не умеют, – смеется Костя.

– А почему группа «Эпсилон» бездействует? – не унимается мама, – с той операции в шахтах от них ни слуху ни духу.

– Планируют следующую, подготавливаются.

– Слишком долго, – моя мама знает все даты назубок и уже вывела закономерности просто потому, что постоянно слушает радио, – обычно между операциями этой группы специального назначения проходит чуть больше месяца, максимум два. Сейчас же прошло больше трех, и тишина.

Костя вздыхает:

– Наверное, враги не дремлют и их всех замочили, – говорит он полушутя.

– Если бы их убили, – маме не нравится вульгарное «замочили», – Сантавия непременно бы нашла способ нам об этом сообщить, но враги молчат.

– Хм, интересный аргумент. Они бы трубили об этом, чего бы им это ни стоило. Возможно, они просто готовят крупное нападение и хотят раструбить об этом тогда, чтобы максимально подорвать дух.

По маминому лицу вижу, что она об этом не думала и теперь прикидывает, насколько это вероятно, и находит, что весьма:

– А это было бы умно. Мы же так и делаем. «Эпсилон» подрывает что-либо, и мы наступаем.

Костя смотрит на нее и не скрывает своего удивления.

– Я вообще-то только что это придумал.

– Но, думаю, вы правы! – мама довольна, у нее есть новый повод для размышления и волнения. Ох, похоже, она завтра основательно вынесет нам мозг своими причитаниями. Нужно срочно перебить эту версию.

– Да нет же! Мама, там командир просто запойный. Напился и пьяный подрался с генералом, лежит теперь, восстанавливается и планирует что-то новенькое. В метро все об этом только и говорят.

– Правда? – поражается мама, – ты нам раньше не рассказывала об этом.

– Ты просто не спрашивала, – отвечаю я и толкаю ногой под столом Костю, чтобы он прекратил смеяться. Вроде большой мальчик уже, а ведет себя как ребенок.

Позже, прощаясь с Костей у калитки, я предупреждаю:

– Не говори больше с моей мамой о войне, только если не хочешь ей сказать, что все будет круто. Она же потом накручивает себя и начинает накручивать нас.

– Хорошо, понял уже. Не буду. Есть еще запретные темы?

Я задумываюсь.

– По крайней мере, одна. Но ты о ней вряд ли заговоришь.

– Какая же?

Я прикусываю щеку изнутри, но признаюсь:

– Деньги.

Он кивает, будто и вправду понимая:

– Хорошо.

И наклоняется ко мне, но я уворачиваюсь. Я придумала, как избежать соблазна.

– И не надо меня целовать в щеку.

– Не надо? – он притворно удивляется, а затем встает, вытягивает руку и, облокачиваясь на дом так, что я оказываюсь прижата к стене, наклоняется и целует в щеку. Мне просто некуда деваться! А затем спрашивает с усмешкой: – Так не целовать?

– Да, – отвечаю я, краснея.

Он снова наклоняется и целует меня в другую.

– Может, в эту приятнее?

Я не могу удержаться от смеха и закрываю лицо руками.

– Нет.

– То есть в щеку нельзя. Ладно, – он вздыхает, – может, завтра в кино сходим?

Мама зря волновалась из-за моего выцветшего платья и растрепанного вида. Он все равно зовет меня на свидание.

– Кажется, это мы уже проходили. Ты ведешь меня в кино, а после к себе. Нет.

– Жаль, – говорит он. Наклоняется и целует меня в губы, точнее, легко касается своими губами моих, – Что? Ты сама сказала не целовать в щеку, – он посмеивается: – Ладно, пока.

Костя открывает дверь и выходит, а я остаюсь стоять, опираясь о стену дома. Что же я делаю! Сама себе сейчас я кажусь глупой, безалаберной девчонкой. Зачем только я позволяю ему целовать себя?

Костя приходит и на следующий день. Льет дождь, и мы все сидим дома. Он играет с бусинами в настолки, беседует с Сашей и мамой, говоря обо всем в позитивно-шутливой манере. Меня несколько поражает, как легко он втерся к нам в доверие. Может, он шпион? Но что он хочет найти у нас? Я холодею, вспоминая о чертежах на чердаке, но нет, это бред. Точно бред. А что, если нет? Мой папа, хоть и умер более пяти лет назад, но он участвовал в проектировании тех военных баз-муравейников, которые уходят глубоко под землю на несколько уровней со сложной подземной инфраструктурой. Даже сейчас, насколько я понимаю, они являются самыми защищенными и не пускают врага в глубь страны.

Я вспоминаю, как мы со Снежаной и Сашкой разглядывали их, изучая в свете фонарика и представляя, что было бы, если бы и у нас в доме были такие же подземные этажи. Что, если Снежана или Саша взболтнули об этом кому-нибудь, и эта информация неведомым образом дошла до командования Сантавии? Или же нет, они просто нашли, кто участвовал в проектировании, и вышли на нас по фамилии – наша фамилия приметная. Заслали к нам своего шпиона, чтобы он нашел чертежи. Бьюсь об заклад, командование Сантавии многое отдали бы за эти чертежи. Может, лучше их сжечь, пока не поздно? А если сожгу, не будут ли они пытать нас, ведь мы видели их?

Я вспоминаю Костю со сжатыми челюстями, и мне становится жутко. Он точно не остановится перед пытками. Он шпион, иначе почему он с таким упорством не рассказывает, чем занимается? Мог бы уже и придумать какую-то легенду, но нет, просто либо отшучивается, либо не говорит.

Но чертежи я решаю не жечь. Все-таки, если дойдет до пыток, то, видя, как делают больно моим бусинам, как отрезают от них кусочек за кусочком, я точно сломаюсь и выдам все. Пусть лучше будут чертежи, он найдет их и заберет, может, тогда решит, что, если мы не замечаем пропажи, стоит оставить нас в живых, дабы не привлекать внимание. Тогда мы будем жить, как жили. Будем ли?

Вот это я себя накрутила, аж голова болит! Я вздрагиваю, когда вижу его на своей кухне на следующий день, и даже не спрашиваю, кто из моих родных его впустил сегодня. Пока он подходит и целует меня, слава Богу, в щеку, осматриваю его, пытаясь обнаружить оружие. Сегодня жарко, и на нем белая футболка без рукавов, а внизу темно-синие шорты. У них нет никаких особых накладных карманов, только обычные. Значит, оружия у него нет. Максимум – нож, и это хорошо, нож и у меня есть, а еще топорик в сарае. Но меня волнует, что он больше и придушить может голыми руками.

– Что такое? – спрашивает Костя.

Но я не успеваю ответить, в кухню влетает Машутка.

– Привеееет! Ты пришел! А мы уходим, – эта стрекоза выложит все что угодно.

– Куда же?

– Развозить пироженки и клубнику!

– Клубнику?

– Да, полную корзинку! – хвастает Машутка и, в подтверждение ее слов, в кухню входит Снежана с полной корзиной спелой сочной клубники, ее аромат мигом наполняет всю кухню.

– Вау! – восхищается Костя и спрашивает: – и что же, клубнику вы тоже не едите?

Машутка хихикает:

– Едим, но только некрасивые ягодки.

– Некрасивые? – удивляется Костя.

– Да, некрасивые, те, что нельзя положить в корзинку, – и добавляет, погрустнев, – сегодня мы все утро с Наташей и Кари искали, обсмотрели каждый кустик и ни одной не нашли.

– Жаль, – говорит он и, не отрываясь, следит за перемещением корзинки. – Сказать, когда я последний раз ел клубнику?

– Сто лет назад? – спрашиваю я.

– Нет, тысячу!

– В таком случае ты ничего не теряешь, ты просто уже не помнишь ее вкуса.