Надя Смирнова – Мы всего лишь осколки (страница 11)

– Неужели тебе не хочется заняться чем-нибудь еще?

Он задумывается.

– Я бы съездил на охоту.

Надеюсь, он не заметил, как я вздрогнула. Он все же маньяк. Он сам сказал, что занимается убийствами и в свой отпуск ему хочется убивать. Но у меня, похоже, проблемы с чувством самосохранения. Я думаю об оружии и о том, что он умеет стрелять. Умеет то, что я не умею, а как мы помним, снайперу нужно уметь стрелять.

– Интересно, я бы тоже съездила на охоту.

Он хохочет.

– Что смешного?

– Знаешь, видя, как ты филигранно обращаешься с топором и маниакально работаешь, я бы тебя не взял.

– А на медкомиссии меня признали абсолютно здоровой, у меня справка есть.

– Потому что они там идиоты.

Мы уже смеемся вместе.

– У меня нет ружья и разрешения на стрельбу, но я могу предложить полюбоваться закатом вместе. Я знаю красивое место.

Серьезно? Я стою здесь вся потная и грязная, в рабочем комбинезоне и старой футболке, с растрепанными волосами, а он предлагает свидание?

– На закат я и сама могу посмотреть, – гордо заявляю я, отворачиваясь.

Я вижу, как к нам в сад устремляется Машутка, и она тащит тяжелую книгу сказок, наверное, хочет, чтобы я ей почитала. Но она идет не ко мне.

– Привет! – она останавливается прямо напротив лежащего в гамаке мужчины, – я Маша, маленькая сестренка Насти.

– Я Костя, – говорит Костя, нет-нет, говорит ОН и пожимает ее маленькую ладошку.

– Ты мне почитаешь? Все заняты, и некому мне почитать, – мне не видно ее лица, но я предполагаю, что сейчас она смотрит на него своим самым жалостливым взглядом.

– М-м, хорошо, почему бы и нет.

Он садится в гамаке и берет у нее книжку. Машутка забирается к нему рядом. Он уже готов читать, но недооценивает моих сестер.

Машутка кричит что есть мочи:

– Наташа, Кари! – так она зовет Карину, – он согласился почитать!

И девочки, смеясь, вылетают из-за сарая и бегут к нему. Они облепляют его со всех сторон, а он лишь смеется и принимается читать. Читает на разные голоса и добавляет новые сюжетные моменты в сказки, которые не только я, но и мои сестры знаем наизусть, чем приводит девочек в полный восторг. Я замираю, я просто стою и смотрю на них: на мои бусины, хохочущие от восторга, на него, на его веселое лицо, сейчас он похож на беззаботного озорного мальчишку и меньше всего на человека, занимающегося убийствами.

Сказки сменяют друг друга, и книжка заканчивается, но веселье – нет. Он заявляет, что он, Костя, – грозный волк и щипает Машутку за животик. Она визжит и вскакивает, прячась за деревом, Наташа и Карина бегут за ней. Костя вскакивает следом, отбросив книжку в сторону, и рычит:

– Я грозный серый волк, я съем трех маленьких поросят!

Девочки бегут от него в рассыпную, громко визжа и хохоча. Так они носятся по саду, а я хочу сказать им, чтобы были аккуратнее, не потоптали грядки. Хочу сказать, но не могу. Это безумное веселье меня заворожило. Такого здесь у нас давненько не было. Пусть веселятся, смеются, это им надо, они же дети.

Это надо и мне. Мне надо как можно больше вот таких вот беззаботных моментов, пока я совсем не свихнулась. И поэтому, когда он подкрадывается сзади и хватает меня с криками: «Большой поросенок!» – я тоже визжу и хохочу, а он кружит меня, пока мы вместе не падаем на клочок газонной травы. Бусины, тяжело дыша, брякаются рядом.

Мы лежим так, посмеиваясь, и Костя берет меня за руку и переплетает наши пальцы. И сжимает. Совсем как тогда. Я смотрю на его лицо: сжимает ли он челюсти в этот раз? Но нет, он смотрит куда-то в небо, и его взгляд безмятежен. Почему-то понимаю, что это веселье нужно было не только мне и бусинам, но и ему. Возможно, даже больше, чем мне.

Смотрю на часы, почти девять. Бусинам уже давно пора чистить зубки, купаться и ложиться в кроватки. Они нехотя встают, и я встаю следом, высвобождая пальцы. Он тоже поднимается. Вместе мы подходим к дому, и бусины говорят ему: «До свидания» и идут к двери, но на крыльце Машутка оборачивается:

– Приходи завтра, еще поиграем.

Ни он, ни я не успеваем ответить, а она уже скрывается за дверью.

Я веду его к калитке.

– Она сказала глупость, – говорю я.

Он неопределенно хмыкает, наклоняется и целует в щеку.

– До завтра, – говорит он, и я машинально отвечаю:

– До завтра.

Калитка неприятно скрипит, когда он уходит.

Зачем он приходил? Для чего лежал в моём гамаке и читал девочкам? Зачем он играл с ними, будто ребенок? Может, он маньяк, которому нравится щипать детей за животики? Глупость какая! Разве ему не хочется, как всем тем, кто приезжает в столицу в отпуск, отдохнуть, выпив и проведя время с хорошенькой смеющейся девушкой? Кровать крепкая, не скрипит. Так что же он валяется в моем гамаке, а не опробует свою кровать с какой-нибудь девицей? Или опробует, найдя подходящую по дороге к себе в квартиру. У него для этого есть целых три часа до комендантского часа, а зная современных девушек, это довольно много. Не мне судить о них, здесь все привыкли жить слишком быстро. Иначе нельзя, ведь смерть всегда рядом.

Как только вспоминаю о смерти, воют сирены, будто в доказательство моим словам. Я бегу в дом, где сестры уже топают по ступеням в подвал. Саша помогает маме спуститься, и я подхватываю ее под вторую руку.

В подвале все наши движения отточены до мелочей. Мы знаем правила этой игры. Если воют сирены – это надолго, не стоит обманывать себя. Саша зажигает свечу, и свет в ту же секунду гаснет. Мы раскатываем свои матрасы и располагаемся. Никаких лишних разговоров, охов и вздохов, даже мама молчит, хотя я знаю, что спать на полу на матрасе ей с ее больным бедром невыносимо неудобно. Завтра весь день она проведет в кровати.

Как только все расположились, Саша тушит свечу. Нет никакого смысла жечь ее, если мы собираемся спать. Мы молчим, и каждый думает о своем. Машутка прижимается ко мне, и я ее обнимаю. Все хорошо, это просто еще одна ночь в подвале. Я думаю о самолетах, летящих над нами, бомбах, дронах и беспилотниках. Интересно, что чувствуют те, кто их запускает? Понимают ли они то, что убивают не только военных с оружием в руках, но и нас, простых мирных жителей, детей и инвалидов. Тех, кого, считается, все должны защищать. Возможно, они думают, что так они защищают своих детей, ведь Креславия точно так же закидывает бомбами их улицы, их простых людей. Неужели они ничего не чувствуют? Просто убивают, а как их смена заканчивается, идут отдыхать, курят и пьют, играют в карты, смеются, обнимают любимую и целуют детей.

Я вспоминаю о человеке, чья работа – убивать, о том, который сегодня бегал за моими бусинами, изображая волка. Интересно, скольких он убил? И продолжает ли что-то чувствовать, убивая каждый день, триста тридцать дней в году? В отпуске же он не убивает, верно? А если так проходит не год и не два, а в его случае весьма вероятно, что все десять, остаешься ли ты человеком?Настоящим человеком, который оберегает и защищает, заботится и любит кого-то. «Я мужчина и вполне могу помочь тебе». Возможно, это ему надо было донести мои сумки, больше, чем мне. Почувствовать себя мужчиной, человеком, а не машиной для убийств. Или я все придумываю, и он просто пытается затащить меня в постель? Я его задела, я видела, что задела, тем, что отказала, и он решил добиться своего любой ценой просто потому, что не любит проигрывать?

Утром мы поднимаемся в дом и бросаемся к окнам смотреть, хотя и так знаем, что ни один снаряд не упал на нашей улице. Упал бы – мы бы почувствовали, мы это точно знаем. За окном все спокойно и тихо. Снежана крутит ручку радио на кухне, желая узнать новости. Саша помогает маме пройти в ее комнату и укладывает ее в постель. Бусины, еще сонные и тихие, идут в свою комнату и плюхаются на кровати. Я иду в душ и смываю с себя все: вчерашнюю грязь, пот и дурные мысли.

Мы завтракаем втроем: я, Снежана и Саша, бусины и мама снова уснули. Я спрашиваю о новостях, и Снежана рассказывает, что ничего не разрушено. Это хорошо. Чем спокойнее в городе, тем лучше идет торговля. И можно не волноваться, что в дом одной из моих клиенток попала бомба и она больше не будет делать заказ. Убеждаю себя, что меня волнуют заказы, а не клиентки. Хотя каждую из них я знаю по имени, а когда знаешь кого-то по имени, это уже не просто кто-то, это именно этот человек.

Вспоминаю, как мы со Снежаной резали Борьку. Борька был поросенком. Настоящим маленьким поросенком, которого мне посчастливилось заполучить. Мы откармливали его целых два месяца, а потом зарезали в сарае, и обе ревели как сумасшедшие, но все же понимали – нам тоже надо что-то есть. С тех пор у нас просто козы и куры. Они просто есть, они функциональны, дают молоко и яйца и не имеют имен.

Среда идет своим чередом, а вечером снова приходит Он. На этот раз я впускаю его сама. Я говорю «привет», и он говорит «привет» в ответ, а затем наклоняется и целует меня в щеку. Он вручает прибежавшей на встречу Машутке кулек с конфетами, мои брови ползут вверх, но я молчу. Просто иду в дом. Сегодня моя очередь готовить ужин, к тому же, я придумала ему испытание – моя мама любит поговорить, и ей нечем заняться, вот пусть сегодня развлекает ее. Посторонних дома практически не бывает, так что сегодня у нее будет разнообразие.

Он знакомится с мамой. Она поражена и смущена, что я пригласила кого-то в дом и не предупредила ее: