Надя Хедвиг – Темнота в тебе (страница 3)

Ольшевский – а это, несомненно, был он – молча прошествовал к доске, взял мел и в полной тишине написал на ней большими печатными буквами: “Язык”. Когда он повернулся спиной к залу, стало видно, что волосы у него длинные и черные, собранные резинкой в тонкий хвост.

Ольшевский обернулся и, опершись на спинку ветхого преподавательского стула, без предисловий произнес:

– Что такое язык?

Голос у него был глубокий и хорошо поставленный, как у всех, кто привык вещать на большую аудиторию. Ольшевский снова вцепился взглядом в притихшие задние ряды и сказал:

– Язык – это система знаков.

«Он сам с собой разговаривает?» – подумала Хася, на глаз пытаясь определить, сколько преподавателю лет. Он точно был старше, чем все известные ей аспиранты, старше, чем парни из прошлогодней компании, но моложе маминого друга. А тому сколько – сорок? Сорок пять?

– Система знаков… – Ольшевский вернулся к доске и нарисовал четыре линии, отходящих от “языка”. – Служит для коммуникации, – он написал “коммуникация” так мелко, что Хасе пришлось сощуриться, чтобы разглядеть. – Имеет материальное выражение… Понимается и признается группой людей… Четвертый признак сообщите мне на следующем занятии. Теперь к функциям языка.

Он встал за кафедру на возвышении и принялся рассказывать про функции, которым обладал язык. Про словесный знак, знаковую природу и семантику, про структурированность и внутреннюю логику, которая должна быть понятна больше, чем одному человеку, а желательно группе, иначе освоить язык не получится… На элементах языка Хася перестала записывать и почувствовала, что ее клонит в сон. Надо будет тоже достать себе этот синий учебник. Если Ольшевский его написал, наверняка там должна быть вся информация.

В аудитории раздался звонкий щелчок. Ольшевский стоял с согнутой рукой и, судя по всему, только что щелкнул пальцами.

– Что за знак я вам сейчас подал? – спросил он, пристально оглядывая студентов.

Аудитория оживилась.

– Это знак “внимание”!

– “Посмотрите на меня”!

– Вы подзываете собаку!

Хасе показалось, что уголок рта Ольшевского дрогнул, но с ее места было толком не разглядеть.

– Еще?

– В Древней Греции щелчок пальцами использовался музыкантами и танцорами для поддержания ритма и назывался “аполекео”, происходящее от глагола “апокротео”, что дословно и значило «щёлкать пальцами», – раздался звучный голос из недр аудитории. Хася не стала крутить головой, но на говорящего обернулись все, а Ольшевский качнул подбородком, точно кивал сам себе.

– Отличный пример, – негромко сказал он. – Знает ли здесь об этом кто-то еще? – И тут же сам себе ответил: – Вряд ли. Знаю ли я об этом? Если да, то перед нами элемент хоть и тайного, но языка, который понимают минимум двое. Если нет, то молодой человек, возможно, не в себе или только что это выдумал.

Сверху возмущенно крякнули, но Ольшевский сделал неопределенный жест ладонью – дескать, помолчите.

– В древнегреческом действительно существовал глагол “апокретео”, а пальцами щелкали в основном для поддержания ритма в танце. Только в средние века жест получил дополнительную коннотацию привлечения внимания. Но нам сейчас эта информация нужна для иллюстрации основного признака языка как знаковой системы. Систему должны уметь распознавать другие люди. – Ольшевский сошел с кафедры и, заложив руки за спину, начал неспешно прохаживаться вдоль первого ряда. – Основное задание этого семестра: разбейтесь на группы и найдите, опираясь на полный перечень признаков из первой главы, новый язык в современном мире. В конце месяца будет коллоквиум, где группы представят свои выводы, – на этих словах Ольшевский, дойдя до края ряда, остановился, и Хася почувствовала едва уловимый свежий запах. Эвкалипт? Мята? Что-то похожее она вдыхала, когда подхватила гайморит.

Чтобы не смотреть на лицо преподавателя, она сосредоточилась на его руке – пальцы были тонкие, узловатые и почему-то красные, как будто обветренные.

– А можно не в группах? – спросил звонкий голос откуда-то слева, и Хася узнала девушку, прижимавшую к себе учебник Ольшевского.

Тот поднял голову, но не повернулся. Взгляд замер на выключателе у входа в поточку.

– Сколько человек в аудитории? Человек сто, полагаю, – Хася уже не удивилась, когда он ответил сам себе. – Сколько продлится коллоквиум, если каждый будет представлять свою тему в одиночку? Часов пять или шесть по самым лучшим предположениям.

– Но чисто теоретически можно? – продолжал напирать голос. – Не все же будут по-одному.

Хася вспомнила преподавателя прошлого года, древнего, как эта аудитория. Он бы наверняка выгнал наглую студентку. Или спросил фамилию, чтобы запомнить, кто посмел ему перечить. А Ольшевский вдруг сказал, не отрывая взгляда от выключателя:

– Компромисс. Группы от двух до пяти человек. Продолжим.

Хася пометила в тетради «от двух до пяти» и с облегчением выдохнула, когда преподаватель вернулся на кафедру, унося с собой запах болезни и трав.

***

После языкознания стоял семинар по литературоведению. Преподавательница пообещала разбирать в этом семестре тексты только самых современных авторов, а не всякий зашквар. Она так и сказала – “зашквар”, и Хася, чуть не задремавшая на вводной части, встрепенулась. Но потом речь пошла о предмете и методологии, и она снова погрузилась в сонное состояние. Мысли то и дело соскальзывали к заданию Ольшевского. Разве можно найти новый язык? Существует вроде какой-то искусственный – эсперанто, кажется? Но он не новый. Или им предлагается, как Толкину, создать все с нуля? Но ведь тогда единственным человеком, кто поймет эту систему знаков, будет автор. Может, поискать какой-то тайный язык? Говорят, в древних сектах был свой. А если это окажется разновидность латыни? Или народный диалект одного из древнегерманских языков? Хотя Ольшевский же сказал: найти в современном мире. Может, задание заведомо невыполнимо? Но тогда зачем давать его первокурсникам?

И отдельный вопрос – с кем его делать?

Хася сидела в углу небольшой аудитории и задумчиво разглядывала людей, которых весь учебный год должна была называть одногруппниками. Из двенадцати человек одиннадцать были девушки. Единственный парень сидел перед ней – узкоплечий, худой, в просторном полосатом свитере. За первой партой в ряд набились три подружки в модных пиджаках и стильных однотонных рубашках. Это, наверное, платницы – Хася слышала, что на русском отделении больше всего платных мест. Туда ссылали тех, кто недобрал баллы на романо-германском отделении или как Хася – вернулся из академотпуска.

За второй партой в самом центре аудитории, разложив перед собой пенал и маркеры для подчеркивания, заседала поклонница Ольшевского. Она слушала лекцию, сложив руки на груди и чуть откинув голову, точно мысленно проверяла все сказанное на верность. Хася подумала, что, пожалуй, немного завидует: она бы никогда не села в центр класса, не смотрела на преподавательницу в упор и уж точно не выкрикнула бы в поточке на сто с лишним человек, что хочет делать задание одна.

Будто почувствовав, что на нее смотрят, девушка обернулась. Хася тут же опустила глаза и принялась записывать лекцию, которую помнила с прошлого года почти наизусть.

За скучным литведом последовала скучная морфология русского языка. Бабулька с ежиком розоватых волос строгим голосом рассказывала про части речи, и на Хасю вдруг накатила тоска. Зачем она вообще вернулась на филфак? Мечтала заниматься куртуазными романами, а в итоге слушает про морфологию. Может, стоило выбрать что-то другое? Или вообще пойти работать. Даже мама сказала, что высшее образование в наши дни необязательно. Хоть в кафе иди официанткой – или одежду продавай, если хочется. Хуже ты от этого не станешь.

Но Хася знала, что станет. И дело было не в одежде, да и вообще не в работе. Просто она так хотела этого. Специально учила французский. Сдавала ЕГЭ, хотя ЕГЭ по французскому сдать почти нереально. С таким трудом поступала на ромгерм, чтобы в результате оказаться в аудитории, где им говорят, что кроме существительного и глагола в русском языке есть прилагательное, числительное и местоимение.

Хася сидела на ступенях лестничного пролета и крутила в руках браслет из блестящего черного бисера – один из первых, который сделала прошлой зимой, пытаясь вернуть себя к жизни. Надпись из золотых бусин гласила “Tu peux tout faire” (“Ты все сможешь” (фр)).

Сможешь, как же. В последние полгода она только и делает, что не может. Сначала хоть немного сбросить вес. Потом восстановиться на французском отделении. Теперь вот – заставить себя встать с проклятой ступеньки, чтобы дойти до лифта, спуститься на первый этаж к гардеробной и наконец-то поехать домой.

Хася спрятала браслет в карман и встала. Пешком поднялась на десятый этаж к кафедре зарубежной литературы, проверила прибитый к двери список спецкурсов и постучалась.

Никто не ответил – тогда Хася, набравшись смелости, толкнула дверь. На кафедре пахло старыми книгами и пылью – как, впрочем, почти в любом уголке филфака. За дальним, спрятанным за стеллажами столом сидела молодая девушка в длинном вязаном платье. Она подняла на Хасю глаза и миролюбиво улыбнулась:

– Вы к кому?

“Аспирантка”, – подумала Хася и снова расстроилась. Аспиранты на курсы не записывали. Но она все-таки попыталась: