Надя Хедвиг – Темнота в тебе (страница 2)
– Одну минуточку, – ответила девушка, и Хася услышала, как щелкает мышка в далеком кабинете. – Анна Фролова?
– Ханна, – привычно поправила Хася. Ее имя вечно путали. – Ханна Фролова.
– Вы зачислены на отделение французской филологии. А что такое? Передумали?
– Нет! – Хасе на секунду показалось, что мир потемнел. – Я очень хочу у вас учиться!
– Тогда ждем вас. – Судя по голосу, девушка улыбнулась. – Всего доброго.
Положив трубку, Хася дала себе волю: несколько раз порывисто вздохнула и даже всхлипнула.
– Мам, – тихо позвала она. – Я поступила.
– Конечно, поступила, Хася, – пробормотала мама, не отрываясь от отчетов. – Ты же столько готовилась.
Хася действительно поступила. И даже успела проучиться чуть меньше месяца. А потом все рухнуло.
Хася стояла перед зеркалом и думала о том, как ненавидит свое тело. Оно предательски напоминало обо всем, что случилось за последний год. Кожу бедер и живота испещряли розовые, еще не успевшие побелеть растяжки, груди, из которых одна была немного больше другой, казались Хасе уродливо вытянутыми. Интересно, когда переспала с тем парнем, она была в лифчике или без?
Она, наверное, никогда уже не узнает.
За последний год Хася научилась мастерски избегать свое отражение, хотя шкаф с встроенным зеркалом стоял прямо напротив ее кровати. Перед сном она разглядывала холст с «Акколадой», просыпаясь, сразу смотрела на будильник, потом в окно. Перед выходом, уже одевшись, все-таки бросала на себя беглый взгляд – проверяла, что из хвоста не торчат петухи, а худи достаточно длинное, чтобы закрыть бедра, – закидывала на плечо рюкзак и шла в прихожую.
Но сегодня обходной маневр не сработал. Хася проснулась за час до будильника и, размышляя, что надеть, незаметно для себя оказалась перед зеркалом. Белесый утренний свет гладил округлые щеки, шею со складкой и мягкий живот, разливался по рыхлым бедрам, щекотал колени с ямочками. Хася распахнула шкаф и вытащила лифчик без косточек. Первое время после операции у нее почему-то страшно болела грудь – пришлось перейти на белье, которое больше прикрывало, чем поддерживало. Боль прошла, а привычка носить топики осталась.
Хася быстро натянула джинсы, просторную толстовку и захлопнула дверцу.
– Хася, ты встала? – позвала из-за двери мама.
– Да, мам!
Год назад она вскакивала, чуть не вприпрыжку бежала умываться, первая приходила на пары, занимала ближайшее место к доске и мечтательно раскладывала перед собой ручки разных цветов: синюю – для обычного текста, зеленую – чтобы подчеркивать важное. Правда, год назад она училась на отделении французской филологии, а не русского языка, куда ее запихнули после восстановления на факультете.
Какое-то время Хася пыталась убедить себя, что дело в этом. Надо перетерпеть первый курс, дождаться, пока отчислят кого-нибудь из французов, показать идеальное знание языка – и вуаля. Она вернется к своим и займется любимыми куртуазными романами.
Но прошло уже четыре дня с начала учебы, и Хася постепенно понимала: даже французский не вернет ту радость, с которой она раньше бежала на пары.
Почистить зубы, выпить с мамой кофе без сахара, позавтракать почти безвкусным творогом – она питалась диетически скорее по привычке, чем с реальной надеждой похудеть. Перед работой мама теперь читала отчеты коллег – за год ее повысили до финансового директора. Тщательно прокрашенные каштановые локоны падали на лоб, когда она склонялась к кипе пронумерованных листов.
Хася выскользнула из-за стола.
– Наелась? – спросила мама.
Хася кивнула.
– Как учеба? – Отодвинув отчеты, мама принялась чистить банан пальцами с аккуратным розовым маникюром.
– Хорошо.
– Тебе нравится?
– Конечно! – Пришлось добавить в голос бодрости, чтобы мама не расспрашивала дальше. – Я же этого хотела!
Хася вышла в коридор и, стараясь не смотреть в зеркало над тумбочкой, влезла в растоптанные ботинки.
– Пока, мам! – Она оделась и, нащупав в кармане куртки ключи, открыла дверь.
«Я же этого хотела», – беззвучно повторила Хася и закинула на плечо тяжеленный рюкзак.
***
Первой парой в пятницу стоял удивительно бесполезный предмет под названием «Библия и культура». Он был обязательным для студентов всех направлений, и в огромную первую поточку набилось полфакультета. В прошлом году Хася уже успела прослушать введение и первые главы Библии, но решила добросовестно ходить с самого начала. Мало ли, что она упустила?
Поточка напоминала амфитеатр: от массивного преподавательского стола в самом низу к потолку тянулись ряды узких парт и жестких лавок. Долго сидеть на них было больно, но Хася точно помнила, что год назад эти лавки казались ей самыми удобными в мире.
Преподаватель – седовласый дедулька с ястребиным взглядом из-под косматых бровей – сгорбился за столом, открыл выцветшие записи и начал лекцию еще до того, как все расселись. С третьего ряда Хасе было слышно его через слово.
– Извините, можно, пожалуйста, погромче? – донеслось сверху.
Бусины проницательных черных глаз заскользили по студентам.
– А ты садись ближе в следующий раз, – беззлобно ответил дедулька. Хася видела, как дрогнули его костлявые пальцы, сжимавшие дужки очков. – Вот и услышишь.
Лекция продолжилась. И сотворил Бог Небо и землю… и увидел Бог свет, что он хорош… Хася рисовала на краю прошлогодней тетрадки чахлый цветочек. С чего Бог взял, что свет хорош? Зачем было отделять его от тьмы?
И благословил их Бог и сказал: Плодитесь и размножайтесь.
Кончик ручки замер на недорисованном стебельке, и во рту стало кисло от привкуса алкоголя. Хася знала, что это иллюзия, она сейчас пройдет. Нужно только немного подождать.
Кислота растекается по небу, уходит в горло. Жидкость обжигает до самых легких, становится нечем дышать.
Позже Хася узнала, что это был абсент. Могла бы спросить. Могла вообще не пить – ее ведь никто не заставлял. Не обманывал.
Она сама виновата.
Ручка прижалась к мозоли на среднем пальце и уперлась в синюю точку на бумаге. Хася сглотнула и принялась конспектировать лекцию.
Заново.
***
В коридоре у седьмой поточки толпились первокурсники. Хася разглядела у одной девушки толстый том “Лингвистика. Основы”, который та прижимала к груди. Странно – в прошлом году учебник был другой. Этот – темно-синий, в супер-обложке, явно новый: в таком оформлении выходили монографии доцентов и сборники научных работ. Хася точно помнила, что год назад учебник назывался «Введение в языкознание» и едва не рассыпался в руках.
Она подошла к девушке – та была ее на голову выше, широкоплечая, в мужской белой рубашке с запонками – и спросила:
– Привет. Извини… А нам разве уже выдали список литературы?
Первокурсница опустила взгляд. Глаза у нее были ярко подведенные, черты лица – правильные, крупные, брови – густые и явно не выщипанные. Хася уже как-то видела ее на лекциях у русистов, но никак не могла вспомнить имя.
– Нет. Но у нас же Ольшевский ведет. – Девушка плотнее прижала к себе книгу. – Это его монография.
– Ольшевский?..
В прошлом году “Введение в языкознание” читал скучный дядечка лет восьмидесяти. Он кряхтел себе под нос и еле передвигался, а во время лекции открывал учебник и даже не скрывал, что попросту его пересказывает. И звали его точно по-другому.
– Он лингвист, – терпеливо ответила девушка.
– Да понятно, что не математик… – пробормотала Хася, пропуская косяк спешащих куда-то нимф в длинных платьях. Не иначе, с классического отделения. – А что про него известно вообще?
Любительница мужских рубашек любовно погладила учебник.
– Если у него не сдать итоговый на отлично, в лингвисты потом не попасть. Придется идти в литературоведы, – на последнем слове она презрительно выгнула бровь. – Он сам пишет всем рекомендации. Говорят, антирекомендации тоже.
Хася потерла переносицу. Преподаватель, который сам пишет кляузы на учеников? Ему, что, девяносто?
Дверь поточки открылась, и первокурсники повалили внутрь. Хася привычно вжалась в стену, пропуская остальных. В итоге, когда она наконец вошла, все места в центре и на галерке были уже заняты. Видимо, молва о кляузнике успела дойти до остальных, и сидеть на линии огня никто не хотел. Хася окинула взглядом узкие лавки и со вздохом опустилась с краю первого ряда.
В аудитории царил полумрак, огромные окна от пола до потолка большей частью закрывало тускло-белое полотно. Такие использовали обычно, чтобы приглушить свет во время показа слайдов. Хася с тоской глянула на уходящие под потолок ряды парт, за которыми уже расселись притихшие первокурсники. Перед некоторыми лежал синий учебник. В серединке Хася заметила пару свободных мест. Подумала было просочиться, но остановила себя. Придется для этого поднимать людей, протискиваться, извиняться… Ну его.
Хася достала из рюкзака тетрадь с прошлогодними лекциями и шлепнула на узкий стол. Не съест же он их на первой лекции, в конце концов.
В аудитории зажегся свет – так резко, что стало больно глазам. Гулко хлопнула дверь. У двери стоял мужчина в брюках и вязаной безрукавке поверх темной рубашки. Он был худой, сутулый, руки держал за спиной и оглядывал аудиторию равнодушным, но вместе с тем цепким взглядом, будто хотел навсегда запечатлеть то, что видел. Дольше всех его взгляд задержался на галерке, и Хася порадовалась, что не сунулась туда.