Надин Нойзи – Бесприданница для принца драконов (страница 2)

Библиотека пахла старыми страницами, пергаментом и той особенной, терпкой сладостью, которую источают книги, пропитанные магией. Не той грубой, прикладной силой, что двигала камни или зажигала огонь, – другой, тонкой, как паутина. Магией слов. Здесь каждый том хранил крупицу чужой души, и воздух был плотным от невысказанных историй.

Стены от пола до потолка занимали стеллажи из черного дерева, и корешки книг переливались в лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь высокие стрельчатые окна. Я провела пальцами по одному ряду, другому, трети – и ощутила под подушечками слабую вибрацию, словно книги радовались моему приходу. Или, быть может, это просто старая магия дома, рассеянная повсюду, отзывалась на тепло живого тела.

В дальнем углу, у самого окна, стояло мое любимое кресло – широкое, с высокой спинкой, обитое выцветшим бархатом, в котором еще можно было разглядеть остатки былого бордового цвета. Рядом, на шатком столике из вишневого дерева, горел магический светильник – слабый желтоватый шар. Его держал амулет, доставшийся мне от прабабки, и я каждый раз благодарила богов, что он еще работает.

Я взяла с полки книгу, которую знала наизусть, но перечитывала вновь и вновь. «Шепот под звездным пологом». Роман о любви эльфа Лаэрона и дриады Тианелль. Кожаный переплет был стерт на уголках, несколько страниц выпадали из корешка, а на полях сохранились пометки моей бабки – ее тонкий, изящный почерк, застывший на века. Она тоже любила эту историю. Может быть, поэтому книга пахла не только бумагой, но и едва уловимым ароматом шиповника – ее любимых цветов.

Я опустилась в кресло, поджала ноги и раскрыла книгу на первой странице.

История начиналась в сумерках, как и все правильные истории. Эльф Лаэрон – изгнанник своего народа, с глазами цвета лесного омута и магией, способной исцелять даже смертельные раны, – бродил по запретному лесу, где по преданию обитали древние духи. Там он встретил дриаду Тианелль, чье тело было соткано из коры и живых цветов, чьи волосы струились, как ивовые ветви, и чей смех заставлял распускаться бутоны даже в лютый мороз.

Я читала, и мир вокруг меня таял.

Страницы шелестели под моими пальцами, и магия книги – слабая, но настойчивая – начала тянуть меня внутрь себя. Так бывало всегда: стоило погрузиться в историю достаточно глубоко, как я переставала чувствовать продавленное кресло под собой, и начинала видеть лес, описанный автором. Его деревья были выше любых башен, его трава светилась изнутри, а воздух пах вечностью.

«Я не могу любить тебя, – говорила дриада Тианелль, стоя под сенью тысячелетнего дуба. – Ты смертен, Лаэрон. Твоя жизнь для меня – один сезон цветения».

«Тогда пусть этот сезон будет самым ярким», – отвечал эльф, касаясь ее руки, и на месте их соприкосновения распускалась алая роза.

Я вздохнула и провела пальцем по строчкам, чувствуя, как комок подступает к горлу. Каждый раз, когда я читала эту сцену, что-то щемило у меня в груди. Не от зависти к их чувствам – нет, от другой, более острой боли. От невозможности представить себя на месте дриады. Или даже на месте эльфа.

Потому что я была человеком.

Всегда была человеком. Слабый дар чувствовать растения и лечить ожоги – это не магия, а жалкое подобие. Мои предки повелевали бурями, заставляли цвести сады зимой, останавливали время в пределах одной комнаты. А я… я умела только читать книги да смотреть, как вянет сирень, если вовремя не полить.

Но глубоко в душе, в самой потаенной ее глубине, я мечтала быть оборотницей.

Я закрыла глаза и представила.

Вот я стою на пороге дома, и луна полная, золотая, зависает над крышей. Я чувствую, как внутри меня просыпается зверь – не грубый, не дикий, а благородный, древний, такой же старый, как этот лес. Волчица, наверное. Или рысь. Моя кожа начинает светиться, кости перестраиваются без боли – потому что в мечтах никогда не бывает больно, – и вот я уже бегу по траве на четырех лапах, и ветер свистит в моих ушах, и нюх мой различает сотни запахов, недоступных человеку.

Я бегу через сад, перепрыгиваю забор, и никто не останавливает меня, потому что я свободна!

И в этой свободе – всё. Я не одинока, когда я зверь. У меня есть стая, невидимая, но она ждет меня где-то в чаще, и я знаю, что там, среди своих, я нужна. Не за усадьбу, не за титул баронессы, не за жалкие крохи магии, а просто потому, что я – это я. Моя сила будет не в заклинаниях, а в клыках и скорости, в верности и чутье, в умении выть на луну так, чтобы звезды дрожали.

Я открыла глаза.

В библиотеке было тихо. Магический светильник мигнул, и тени на стенах качнулись, словно соглашаясь с моей тоской. Книга лежала у меня на коленях, открытая на середине – там, где Лаэрон впервые признавался Тианелль в любви, и ее древесное сердце забилось в ответ, рассыпая по земле золотую пыльцу.

– Глупая, – сказала я себе тихо. – Ты даже оборотнем быть не можешь. У тебя нет для этого крови. У тебя вообще нет ничего, кроме облупленных стен и воспоминаний.

Но руки мои всё еще дрожали от мечты. Я перевернула страницу и продолжила читать, позволяя чужой истории затопить мою собственную пустоту. Лаэрон и Тианелль ссорились, мирились, снова расставались, и их чувства были такими сильными, что магия книги начинала искрить – буквально. На секунду мне показалось, что от страницы поднялся легкий зеленый дымок, но это могла быть просто пыль, поднятая моим дыханием.

А может, и нет. Может быть, мечты о другой жизни иногда прорываются сквозь бумагу, чтобы напомнить нам: мы – не только то, что мы есть. Но и то, кем мы могли бы стать.

Я читала до тех пор, пока за окном не стемнело окончательно, и только тогда захлопнула книгу, поцеловала ее стертый корешок и убрала на полку.

– Завтра, – пообещала я себе и историям, и призрачным оборотням внутри меня. – Завтра я снова приду.

А потом поднялась, загасила светильник и пошла в свою спальню – по скрипучим половицам, под взглядами портретов, мимо пустых комнат, где никогда не зазвучат детские голоса. И по пути мне чудилось, что тень моя на стене почему-то отбрасывает очертания волчицы. Но это, конечно, была всего лишь игра лунного света.

Я же человек. Всего лишь человек.

Глава 4

Утро следующего дня выдалось хмурым. Небо затянуло серой пеленой, и даже мои любимые кусты сирени за окном казались приглушенными, словно кто-то набросил на них вуаль. Я сидела в малой гостиной за остатками завтрака – остывший чай, горький, без меда, потому что Элина забыла положить, а я не заметила, – и смотрела, как капли дождя лениво сползают по стеклу.

Дом сегодня молчал. Даже привычные скрипы притихли, и от этой тишины мне сделалось особенно тоскливо. Я уже собралась было подняться в библиотеку, чтобы вновь утонуть в чужой истории, но что-то заставило меня замереть.

Воздух в комнате изменился.

Сначала я почувствовала это как легкое дуновение, хотя окна были закрыты. Затем магический светильник в углу, который я не зажигала с утра, вдруг вспыхнул сам собой – слабо, желтовато, и тотчас погас. По коже побежали мурашки. Старая защита дома, дремавшая в стенах, встрепенулась, и я ощутила ее тревогу – смутную, неясную, как шорох за спиной.

А потом в открытое окно влетел вестник.

Я не сразу поняла, что это он. Сначала мне показалось, что в комнату ворвался солнечный зайчик, пробившись сквозь тучи, – слишком ярко, слишком неестественно для такого пасмурного утра. Но зайчик не исчез. Он закружился над столом, оставляя за собой мерцающий шлейф, и я наконец разглядела его истинную природу: крошечный сгусток силы, спрессованный в форму птицы. Не настоящей, конечно, – сотканной из чистого света и, кажется, едва уловимого запаха сосновой смолы.

Вестник опустился на край моей чашки, сложил прозрачные крылья и замер. А затем, словно выдохнув, рассыпался сотней искр, и на их месте возник плотный лист пергамента, свернутый в трубку и перевязанный тонкой серебристой нитью.

Я смотрела на него, не решаясь дотронуться.

Такие послания не приходят просто так. Магический вестник – удовольствие дорогое, требующее немалой силы и еще больших затрат на создание устойчивого канала. В нашей округе никто не позволял себе подобной роскоши. Даже на похороны соседнего графа прислали обычного гонца на лошади.

– Что за глупости? – пробормотала я, но рука уже тянулась к пергаменту.

Серебряная нить лопнула от одного моего прикосновения, рассыпавшись тонкой пыльцой, и я развернула лист. Бумага была дорогой, с водяными знаками, каких я не видела со времен отцовских счетов, и чернила – не обычные, а с легким золотистым отсветом, словно писали их не пером, а самой магией.

Я принялась читать, и первые строки заставили меня замереть.

«Баронесса Арина горт Арская, я наслышан о вашей скромности, вашем достоинстве и той тихой красоте, что, говорят, цветет в вашем саду, не требуя лишних глаз. Спешу уведомить, что в скором времени намерен лично посетить ваше поместье, дабы засвидетельствовать почтение и познакомиться с той, кого я смею называть своей невестой. О дате моего прибытия извещу дополнительно. До встречи».

Всё. Ни подписи, ни печати, ни намека на то, кто этот самоуверенный наглец, присвоивший себе право называть меня невестой.

Я перечитала письмо трижды. Потом еще раз, вслух, и голос мой звучал глухо в пустой гостиной.