Надин Нойзи – Бесприданница для принца драконов (страница 1)

Надин Нойзи

Бесприданница для принца драконов

Глава 1

Солнце грело не по-весеннему щедро, хотя календарь всё еще упрямо назывался апрельским. Я, баронесса Арина горт Арская, сидела на старой каменной скамье, вросшей в землю сада, и чувствовала, как тепло просачивается сквозь ткань платья, добираясь до самых костей. Воздух был наполнен тем особенным, густым светом, который бывает только здесь, в моем поместье, – светом, замешанным на пыльце и едва уловимых потоках силы, текущих из глубины холмов.

Сирень под моей рукой цвела с таким буйством, что казалось, кусты вот-вот лопнут от собственной тяжести. Каждая гроздь переливалась, впитывая мою скуку и переплавляя её в пьянящий, чуть горьковатый аромат. Я провела пальцами по листу, чувствуя, как под подушечками отзывается слабая, сонная магия растения – оно росло здесь задолго до меня, помнило еще мою прабабку, которая умела заставлять розы цвести даже под снегом. Мне же достался дар куда скромнее: я могла лишь чувствовать жизнь сада, но не приказывать ей.

Ветка тихо вздохнула под моей рукой, выпуская ещё одну волну тепла – плату за моё внимание.

Я смотрела на цветущие кусты жасмина, на молодые побеги плюща, оплетавшие стену конюшни, и думала о том, как тихо здесь. Слишком тихо. Мои тридцать пять лет рассыпались солнечными зайчиками на дорожках, нигде не задерживаясь. Усадьба в два этажа, с резными наличниками, хранящими слабые защитные руны, стояла за моей спиной, полная гулких комнат. Пара деревенек в низине платила оброк исправно, но мне не нужно было столько зерна и шерсти. Десяток слуг в доме двигались бесшумно, словно тени, наученные долгими годами прислуги к одинокой госпоже.

Я была никому не нужна.

В этом мире женщины ценятся за приданое, а моё приданое – эта скромная усадьба да способность чувствовать, как набухают почки за три версты от дома. Дар, который не приносит золота. Дар, который не смог принести мне мужа. Женихи приезжали, осматривали владения, слушали тишину, царившую в гостиной, и уезжали. Кому нужна невеста, чья магия лишь умеет угадывать погоду и лечить легкие ожоги от крапивы?

Где-то в кустах жимолости проснулась маленькая садовая фея – я ощутила её присутствие как крошечный, колючий сгусток радости. Она стрекотала, перелетая с цветка на цветок, и мне вдруг с остротой захотелось, чтобы этот стрекот перекрыл звонкий детский смех.

Как хорошо было бы услышать детские голоса в доме.

Я закрыла глаза, и магия, дремавшая в камнях усадьбы, отозвалась на эту мысль слабой, едва различимой вибрацией. В течение секунды мне почудилось, что из открытого окна гостиной доносится топот маленьких ног и звонкий крик: «Мама!». Я даже вздрогнула, обернулась, но там было пусто. Лишь шторы из тонкого полотна колыхались на сквозняке, да мой управляющий, старый Бран, протирал пыль с хрустального шара на каминной полке – артефакта, давно потерявшего силу.

Сердце мое сжалось. Я представила, как учу детей отличать ядовитый волчник от бузины, как показываю им, как ткать защитные пологи из утреннего тумана, как смеюсь вместе с ними на сеновале. В моих жилах текла кровь рода, который никогда не прерывался так позорно. Магия, скопившаяся в этих стенах за столетия, сейчас не находила выхода и утекала в землю, питая цветы и сорняки с равным равнодушием.

Солнце медленно перемещалось по небу, и его лучи коснулись старого дуба в центре сада. Древо согласно загудело, расправляя листву, и мне почудилось, что оно спрашивает меня о чём-то. О том, что я намерена делать со своей пустотой.

Я не знала ответа. Я лишь сидела на теплой скамье, вдыхала запах весны, слушала пчелиный гул и чувствовала, как моя нерастраченная любовь, не востребованная никем, превращается в легкую, прозрачную грусть. Она таяла в воздухе, оседая на лепестках сирени, делая их цвет ещё глубже и печальнее.

В доме было пусто. И сад, верный моему настроению, замер в ожидании чуда, которое, возможно, никогда не случится.

Глава 2

Солнце осталось в саду. Я переступила порог дома, и тепло сразу стало другим – неживым, отдающим старой штукатуркой и воском, которым давно никто не натирал полы. Тяжелая дубовая дверь закрылась за мной с глухим, усталым вздохом, и я на мгновение замерла в холле, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Холл нашего рода встречал меня запахом сырости и времени. Высокий потолок, когда-то расписанный сценами осенней охоты, теперь темнел пятнами, и магия, вплетенная в краски, давно выцвела, оставив лишь слабое, едва различимое мерцание на самых ярких фрагментах – там, где древний художник закрепил пигмент заклинанием вечности. Оно не сработало. Или сработало, но слишком слабо, как и всё в этом доме.

Стены помнили лучшие времена. Я шла медленно, касаясь пальцами шершавой штукатурки, из-под которой кое-где проглядывал камень. Лепнина на карнизах осыпалась, и на полу, у стен, лежали мелкие крошки – управляющий велел их не трогать, чтобы не повредить то, что еще держалось. Мои туфли ступали по истертым дубовым половицам, и под ногами временами жалобно поскрипывало, словно дом жаловался на старость.

Но главное в холле – портреты.

Они висели на западной стене, там, где даже в пасмурный день сохранялся мягкий, рассеянный свет. Семь полотен в тяжелых рамах из темного мореного дуба. Род горт Арских, сжавшийся до одной меня.

Я подошла ближе и подняла голову.

Прадед, Эдвин горт Арский, смотрел на меня с высоты своего роста и положения. Его магия, запечатленная художником, всё еще слабо теплилась на холсте – в уголках глаз, в едва заметном движении перстня на пальце. Говорили, при жизни он мог одним словом остановить бурю. Теперь от его силы осталась только эта иллюзия: если долго всматриваться, казалось, что зрачки чуть смещаются, следя за тобой. Я помнила это с детства и всегда чувствовала на себе его немой, оценивающий взгляд.

– Зря смотришь, – тихо сказала я портрету. – Твоя кровь во мне, но чуда не случилось.

Магия не ответила. Только перстень на нарисованном пальце блеснул тусклым бликом.

Рядом – бабка, Софья горт Арская, та самая, что заставляла розы цвести под снегом. На портрете она была молодой, с высокой прической и жестким ртом. Художник писал ее с веткой шиповника в руке, и я знала семейное предание: та ветка была настоящей, и она цвела на холсте целых семьдесят лет, пока не осыпалась в одну ночь – в ночь смерти бабки. Теперь от цветка остался лишь бледный, едва различимый контур, а от ее магии – слабое тепло, которое я чувствовала, если прикасалась к раме кончиками пальцев.

Я провела рукой по резному дереву. Оно было теплым. Всегда теплым, даже зимой.

– Ты бы поняла, – прошептала я. – Ты ведь тоже была одна в конце.

Но бабка дожила до семидесяти, оставив после себя сына, моего отца, который умер молодым, не успев передать мне ничего, кроме имени и этого дома. Я помнила его смутно – высокий мужчина с вечно усталыми глазами, который смеялся редко, а когда смеялся, то в холле начинали тихо звенеть хрустальные подвески люстры. Теперь люстра не звенела. Она висела неподвижно, серая от пыли, и ничья магия не тревожила ее покой.

Отец смотрел на меня с отдельного портрета – молодой, серьезный, с рукой, положенной на эфес шпаги. Художник уловил в его глазах ту самую печаль, что потом съела его заживо. Я никогда не спрашивала, о чем он грустил. Теперь уже не спросить.

Остальные портреты – дальние родственники, чьи имена я путала, чьи заслуги стерлись из памяти вместе с магией, что когда-то оживляла их лица. Они смотрели на меня с высоты своих веков, и в их взглядах мне чудился немой укор. Я – последняя. Баронесса, у которой нет наследника, нет мужа, нет даже надежды, что род продолжится.

Титул горт Арских умрет вместе со мной. И дом, чувствуя это, ветшал всё быстрее, словно решил не переживать свою госпожу.

Я отошла от портретов и остановилась посередине холла, задрав голову к потолку. В одном месте штукатурка вздулась, грозя обрушиться, и сквозь трещину проступала едва заметная голубоватая дымка – остатки защитного полога, наложенного еще прапрадедом. Он держался чудом, питаясь крохами моей нерастраченной силы, и я знала: когда я уйду, он рухнет вместе со всем этим домом.

– Ваша милость?

Голос Элины, моей старшей горничной, донесся из коридора, ведущего в кухню. Она не показывалась, только голос отражался от голых стен, теряя по пути все оттенки, кроме заботы.

– Да, – отозвалась я, не оборачиваясь.

– Обед подавать? Уже второй час.

– Подавай.

Я услышала, как она удалилась, и снова осталась одна под взглядами семи поколений. Медленно, словно нехотя, я повернулась к портретам спиной и направилась в столовую, оставляя холл в его полумраке, в его сырости и запахе уходящего времени.

На прощание где-то наверху, в пустующих комнатах второго этажа, скрипнула половица – дом вздохнул, как старик, который знает, что доживает свой век.

Я не обернулась. Я боялась, что если обернусь, то увижу в глазах предков не укор, а жалость. А жалость я выносила еще хуже.

Глава 3

После обеда, который тянулся бесконечно долго в пустой столовой с облупившейся позолотой на карнизах, я поднялась на второй этаж. Ноги сами несли меня в библиотеку – единственное место в доме, где время теряло власть надо мной. Тяжелая дверь из мореного дуба, окованная медными полосами, поддалась с привычным скрипом, и я шагнула внутрь.