Надежда Янаева – Письма хрупкой души, или Сделано в СССР (страница 4)

Очень болит спина, левая сторона, видимо, потому что я особо не двигаюсь, обострился остеохондроз и даже сидеть больно и хоть как-то двигаться. Я хожу гулять раз в день, но этого не достаточно и сплю я плохо и совсем не долго, может быть часов пять. Засыпаю часа в два ночи и встаю в десять утра. Все саттвичное время пропускаю, остается только раджас и тамас, но в раджасе чувствую себя тоже плохо, только к семнадцати часам дня прихожу в себя и начинаю хоть что-то делать.

Когда было солнце и не было снега, я ездила в Долину Уюта и там ходила, это очень помогало мне, но теперь как представлю, что надо идти на улицу в мороз. Причем мороз он всегда и темень, даже если плюс один, все равно неприятно на улице.

Енот стоит не гуляный и я все боюсь, что аккумулятор разрядится. Надо его продавать, мне жалко, и я боюсь принять решение. Вчера отказалась от курсов по Соционике, хотя очень хотела. Раньше вставала, делала йогу, а теперь даже и компьютер не охота включать. Зачем я здесь? Тут дешевле жить потому как своя квартира. Но как меня все достало, даже семинар по карме только выбил из колеи.

Не охота никуда идти, ни что-либо делать. Книга никак не продается, не надо было ждать двадцать первого числа, чтобы ее выложить. Надо было сразу, как написала, так и выкладывать, они все тянут и тянут. Хорошо, что я это сделала – достала ее из своей головы. Все надо достать. Зря я подписалась на него, лучше бы к психологу сходила, толку было бы больше, а не так, что я как корыто разбитое. Мое состояние сейчас гораздо хуже, чем было год назад. Да я в чем-то стала спокойнее, но в каких-то вещах я совсем просела по всем параметрам. И огромное разочарование от всего этого. Словно попала в ловушку расставленную человеком с очень узким мышлением, и он меряет тебя своими узкими рамками, а ты в них никак не вписываешься. К нему больше не заходить совсем, просто не заходить и все, там нет ничего интересного. Все, что он придумывает, я и так без этого прекрасно понимаю мир.

2025 это писала про преподавателя йоги. Сейчас мне намного лучше, как оказалось. Книги все равно не продаются. Йогу я делаю, не часто, но немного есть прогресс, хотя я из тех людей, которые никогда не сядут в падмасану, то есть в лотос, но это не важно.

2024. И почему-то ничего не охота делать, и тратишь много время на быт, который словно одно и то же, бегаешь по кругу. Ничего не пишу уже неделю и ругаю себя за это. Хоть был доход, хотя тысяч пятьдесят или тридцать. Зачем слушать этих блогеров? Они все врут – врут, чтобы им платили деньги.

2025 никогда просто так не увольняйтесь с работы! Доход должен быть! Удастся ли вам хорошо заработать – это большой вопрос, а вот остаться без денег – это легко!

Девяностые. По проспекту Ленина идет торговля, вдоль домов народ разложил свой нехитрый товар. Потом всех согнали на пустырь у Детского мира. Столы, картонки, все смешалось. Продают китайское барахло и немного турецкого. Элли меряет шапку, шапка как сейчас говорят: бинни, она ярко-розового цвета.

– Как идет к вашим глазам, – говорит Элли продавец.

Мы смеемся, у Элли голубые глаза. Элли покупает шапку, и я покупаю, мы ходим в одинаковых розовых шапках, нас это не смущает. Позже я работала в ней в промальпе, штукатурила дом на Кольском проспекте. Два дома, красиво получилось и совсем не заметно, нам случайно удалось подобать раствор штукатурки в цвет стен. Как так вышло не знаю.

На пустыре у Детского мира пасутся лошади. Пустырь зеленый, весь зарос травой. Там должны были что-то строить, центр города, но потом так и не стали. Обещали аквапарк, но в итоге построили большой торговый центр. Единственный нормальный мэр города хотел сделать там парк, но он умер, а парка у города так и нет. Так есть небольшие аппендиксы, участки зелени, их с каждым годом меньше – губернатор осваивает средства.

По краям дорог в центре росла сирень приехали рвачи со средней полосы, обкорнали, чтобы лучше росла. Крайний север, теперь пока она вырастет, пройдет немало лет. Рвачи деньги сожрали и улетели к себе домой.

Город сделали разноцветным. Зимний новогодний город. Яркие иллюминации над проспектом Ленина. Множество новогодних елок по всему городу. Летом город заставлен парклетами – скамейки, чтобы сидеть. Выдалось пару теплых летних сезонов и губернатора, родом из Средней полосы, понесло. Не понимает, что дальше лето все равно будет холодным, много лет подряд.

Зимой дворы утопают в снегу, но перед зданием администрации все вычищено до блеска. Смотри не поскользнись! Старые трубы прорывает, на Петушинке все заброшено. Там где ступает нога китайского туриста все красиво, чисто и убрано. Главная елка города заняла место паркинга мурманчан, но вот уже февраль и никто ее не собирается убирать, пусть радует китайцев. Ничего, что люди паркуются в забитых от машин дворах, главное красивая обложка.

К вокзалу не подъехать, снова скамейки. Люди тащат вещи издалека по нечищеному снегу. Теперь и площадь Пять углов решили переделать, надо успеть освоить бюджет, распихать его, иначе придут другие.

Дома в темном городе стоят полупустые, жители не продают квартиры, но и не сдают. Квартиры все время дорожают в цене. В моем подъезде на каждом этаже пустая квартира без жильцов.

В целом, конечно, все лучше, чем у других. Подумаешь, скамеек наставил. Дворникам будет, чем заняться зимним утром. А дворы, что дворы, вытолкают, люди добрые помогут.

Глава 6. Дтсв

Сначала забавное: не помню с кем, но я дерусь на полу. Мы боремся, схватка серьезная – это мальчик, нам лет по шесть, не знаю. Он откусил мне ухо, да реально маленький кусочек правого ухо, совсем чуть-чуть. Я возмущена, и негодуя, я не зову на помощь взрослых и не плачу, я иду в атаку и тоже откусываю ему кусочек уха. На вкус непонятно, так если чуть куриную кожу пожевать. Помню только огромную комнату и окно, кто это был и где не знаю. Может двоюродный брат или троюродный где-то в гостях. После такие огромные окна я видела в адмиральском доме в Североморске, очень красиво. Чье ухо я съела, отзовись?

В детстве я была особо никому не нужна. Папа любил маму, а мама хотела, чтобы у нее родилась девочка красавица, а родилась я. У меня была дисплазия обеих тазобедренных суставов, и приходилось надевать такую штуку типа юбки только с жестким каркасом, чтобы выпрямить мне ноги. Я не стала хромать, но косолапила на правую ногу. Это я исправила, но уже в сорок пять лет, косолапость все равно осталось. Это мило, скажете вы, но это повлечет много заболеваний опорного аппарата в старости, да и в детстве на это все не закончилось.

Потом, видимо, из-за этого у меня была грыжа на животе, так как таз был перекошен и давил на внутренние органы. Матка, кстати, тоже была перекручена и загнута вправо. Я родилась не доношенной, раньше срока, потому что мама решила отвезти брата в отпуск перед родами. Как только ей дали отпуск, она с бабушкой и сыном 4,5 лет потащилась на поезде в Нижегородскую область, там еще были пересадки на автобус. Чемодан тащила она сама, папа был в море. Дед встретил на телеге, на станции.

– Я, когда сильно трясло телегу, слезала и шла пешком, – оправдывалась мама.

– А ты знаешь, отпуск не каждый год давали в то время летом! – ругала меня ее подруга, когда за застольем я спросила об этом.

– Да, детей-то каждый год рожаем, – подумала я, но промолчала. – Главное брат съездил в отпуск…

У меня было две родовых травмы: дисплазия суставов и сжатые кости черепа, двигалась только лобная кость, за счет нее я и жила до сорока пяти лет. На приеме у остеопата я узнала об этом. Оказывается все кости черепа, их несколько, соединены между собой с помощью швов, иногда они срастаются и это совсем плохо. Швы – это малоподвижные фиброзные соединения. Не вдаваясь в подробности, остеопат сказал, что это печально жить с таким черепом, швы были не сросшиеся, но сильно сжатые. Он поправил что-то, но не до конца, тело сразу все не осилит. Хотя, читая то, что я написала год и больше назад, я понимаю, что ощущаю себе сейчас намного лучше. Я стала бодрее и не то, чтобы веселее, но отношение к жизни изменилось, как и ее качество, хотя денег стало намного меньше.

В три года мне сделали операцию. Воспоминания из больницы к счастью скудны: вот я лежу на кровати, в руках у меня маленький пластмассовый зайчик, уборщица моет пол. Я думаю, что если бросить зайчика на пол? Роняю его.

– Зачем ты это сделала? – ворчит уборщица.

В палате со мной лежала девочка, от которой отказались родители. Я этого не помню, когда мама приходила, я шла к ней, и она шла за мной. Когда меня выписывали, мама велела отдать ей зайчика, ей же хуже чем мне. Так купила бы его ей, ты же не первый раз ее видела? Потом она купила этого зайца, когда мне было уже за тридцать, и с теплотой рассказывала эту историю. Не знаю, что она от меня хотела, чтобы я радовалась этому зайцу как в три года?

Еще помню, как нитки торчат у меня из живота. Их не все достали из шрама под пупком, и я выковыривала их все мое детство и юность, только недавно там все дырки зажили окончательно, и в них перестала набиваться грязь. Позже, во время лечения, остеопат сказал, что шрам не зажил и до сих пор ментально болит у меня, потому что никто не пожалел и не обнял, когда случилось хирургическое вмешательство. Я носила эту боль больше сорока лет.