Надежда Суворова – Зайка (страница 3)

Никто, конечно, не ответил.

Ветер принёс с воды сырой холод. Один из оперативников натянул капюшон. Эксперт продолжал работать: фотографировал серьги, платье, волосы, чемодан изнутри. Всё делалось правильно, быстро, профессионально — и от этого казалось ещё страшнее. Как будто смерть уже давно стала рутиной, в которой даже ужас укладывается в графы и пакеты для вещдоков.

Сергей Иванович стоял чуть в стороне, мокрый, продрогший, с остывшей сигаретой в пальцах. Он вдруг подумал о матери этой девушки — жива ли она, знает ли уже, чувствует ли что-то. О том, что ещё вчера, может, кто-то ждал звонка. Может, ругался, что она не выходит на связь. Может, думал: вернётся.

А она лежала в чемодане на речном берегу, под серым небом, с запиской о любви в кармане чужого пуховика.

— Уведите их пока, — сказала следователь, кивнув на рыбаков. — Потом опросим отдельно.

Их отвели к машине. Молодой полицейский пытался задавать вопросы — во сколько вышли, откуда шли, кто первым увидел. Сергей Иванович отвечал автоматически. Все его мысли остались там, у берега, где специалисты упаковывали чемодан в плёнку и готовили тело к транспортировке.

Когда всё было закончено, девушку вместе с чемоданом погрузили в машину.

Следователь осталась на берегу последней.

Она стояла, засунув руки в карманы куртки, и смотрела на воду. На корягу, за которую зацепился чемодан. На серую реку, будто ничего не случилось. На мокрый берег, на котором уже почти не осталось следов.

Ветер трепал край ленты оцепления.

Она думала о нескольких вещах сразу.

О девушке, которая написала записку. О том, сколько времени прошло между этими словами и смертью — два месяца, день, час. О том, носила ли она этот чек с собой как признание, на которое так и не решилась. Или спрятала нарочно, надеясь, что если с ней что-то случится, хоть кто-то узнает: она любила.

И ещё она думала о другом: чемодан был дорогой. Девушку сложили туда старательно. Пуховик уложили вниз, чтобы тело не болталось. Это не было паникой. Это делали руками, которые уже успели остыть.

А значит, где-то ходил человек, который вечером, возможно, пил чай, мыл руки, отвечал на звонки, спал в тёплой постели — после того как закрыл крышку чемодана.

— Поехали, — сказала она наконец.

Оперативник кивнул. Машины одна за другой начали выезжать с берега.

Последним уехал фургон, в котором лежал чемодан.

Сергей Иванович смотрел ему вслед, пока задние огни не исчезли за поворотом дороги.

Потом перевёл взгляд на реку.

Та текла как текла. Та же мутная вода, тот же серый свет, тот же береговой мусор. Будто ничего не произошло. Будто не было девушки по имени Кира, не было чемодана, не было руки с аккуратными пальцами, не было записки, написанной слишком поздно.

Он сплюнул в воду, сам не зная зачем, и почувствовал вдруг тяжёлую, неприятную усталость — не телесную, а такую, какая приходит после чего-то, что уже никогда не получится развидеть.

— Поехали домой, — сказал Гриша тихо.

Сергей Иванович не ответил сразу.

Потом кивнул.

Но оба знали, что никакого «домой» в прежнем смысле уже не будет.

Потому что с этого утра река для них навсегда стала другой.

И ещё потому, что девушка, которую увезли в город на холодный стол морга, уже успела войти в их жизнь — мокрым чемоданом, тонкой рукой, тёмными волосами и именем, произнесённым под дождём:

Кира.

2

Чемодан привезли в морг ближе к вечеру.

К этому времени дождь уже закончился, но сырость осталась — в одежде, в волосах, в воздухе. В такие дни морг пах сильнее обычного: влажность вытягивала запахи наружу, делала их плотнее, почти осязаемыми.

Надежда Андреевна была на месте.

Её вызвали сразу, как только следователь поняла, что тело требует срочной экспертизы. В таких случаях не ждали утра — время работало против всех: против следствия, против улик, против правды.

Она стояла у стола в прозекторской, когда чемодан внесли внутрь.

Белый свет ламп падал сверху — резкий, безжалостный. Он не оставлял теней, не скрывал ничего. Под этим светом всё становилось одинаковым: кожа, ткань, кровь, вода. Всё превращалось в фактуру, в предмет описания, в то, что надо зафиксировать и разложить по строкам протокола.

Надежда работала здесь двадцать лет.

Она знала каждый звук этого помещения: гул холодильных камер, металлический звон инструментов, мягкий шорох перчаток, когда их надеваешь, скрип колёс каталки. Знала, как пахнет тело через день, через неделю, через месяц. Знала, как отличить смерть от воды от смерти до воды — иногда по одному взгляду.

Она давно перестала удивляться.

Почти.

— Ставьте сюда, — сказала она.

Санитары осторожно опустили чемодан на стол.

Он выглядел иначе, чем на реке. Там был частью пейзажа, случайной находкой среди мусора. Здесь — вещдоком. Уликой. Предметом, который скоро разберут по частям, описаниям, фотографиям и пакетам с бирками.

Кожа на нём потемнела, набухла. Металлические части покрылись тонким тусклым налётом. С углов стекала вода, и капли равномерно падали на плитку.

Следователь стояла за стеклом, в коридоре. В руках — пластиковый стаканчик с остывающим кофе, который она почти не пила. Ждала.

Надежда надела перчатки. Первый слой, затем второй. Поверх — фартук.

— Фиксируем, — сказала она.

Санитар включил запись.

Надежда подошла к чемодану ближе.

Первое, что она сделала, — вдохнула.

Не ртом. Носом.

Запах часто говорил больше, чем глаза.

Вода — да. Разложение — начальное, не критичное. Не неделя, но и не день. Две недели, может, чуть больше. Холодная вода замедлила процесс.

— Открываем, — сказала она.

Крышку подняли.

Тело лежало так же, как утром на реке, — сжатое, вынужденное принять форму чужого пространства. Но теперь, под светом ламп, всё стало отчётливее.

Маленькая.

Это было первое, что отметила Надежда.

Не просто молодая — именно маленькая, хрупкая. Таких хочется укрыть, согреть, поставить подальше от всего, что может причинить вред. Она знала это ощущение и не любила его. Оно мешало.

— Рост… примерно метр шестьдесят два, — сказала она.

Санитар записал.

Надежда наклонилась ближе.

Платье — тёмно-синее, синтетический шёлк. Не дешёвка, но и не люкс. Такие покупают на один вечер, когда хочется выглядеть лучше, чем позволяет жизнь.

Серьги — серебро, невысокой пробы. Камни мелкие, искусственные.

Она сняла их аккуратно и положила в отдельный пакет.

— Фиксируем украшения.