Надежда Соколова – Владелица Покинутых земель (страница 6)

— Наблюдают, — сказала она, размешивая сахар в чае — деревянной ложкой, неторопливо, кругами. — Без злобы, без страха. Просто смотрят. Кто-то один или несколько — не могу разобрать. Слишком слабый след. Но точно не враги.

— Может, хотят убедиться, что мы не враги? — предположил Астор, вытирая губы рукавом новой рубахи. — Лес — он осторожный. Особенно после того, как тьма с юга потянулась. Может, проверяют, не пришли ли новые хозяева с дурными намерениями.

— Может, ждут, когда Хозяйка позовёт, — тихо сказала Иррига, которая сидела с краю с чашкой травяного отвара. — В старых легендах горгулий говорится, что лес сам выбирает время для разговора. И того, с кем говорить. Нельзя навязываться. Нельзя звать раньше, чем он будет готов.

— Или он просто любопытствует, — пожала плечами Эльза, нарезая хлеб ровными ломтями, нож в её руке двигался беззвучно и быстро. — В лесу живёт много всякого — хорошего, плохого, всякого. Кому-то интересно, что за странные существа поселились в старой усадьбе, жгут по ночам свет, пахнут дымом и свежим хлебом. Может, никогда такого не видели.

— Но угрозы нет? — уточнил Верн, приобнимая Альву за плечи. Та в ответ положила голову ему на грудь и прикрыла глаза. Оборотень был напряжён: я видела, как его плечи чуть приподняты, как он поводит носом, ловя запахи снаружи, даже здесь, за закрытыми дверями.

— Нет, — твёрдо ответила Ольгерра, и в её голосе не было сомнений. — Я бы почуяла. И Хозяйка бы почуяла.

— Тогда пусть смотрят, — сказала я, поднимая кружку. — Нам скрывать нечего. Мы не твари, не убийцы, не мародёры. Мы просто живём. И каждый, кто смотрит с добром, может когда-нибудь войти.

День прошёл как обычно. Гномы работали — стучали молотками, пахло металлом и сухим деревом. Иррига с Эргой шили за столом в общей комнате — Иррига кроила новую рубаху для Мартена (я заметила, она взяла на полразмера шире, чем нужно, оставляя запас на то, чтобы он мог двигаться свободно), Эрга вышивала что-то мелкое, склонившись над пяльцами и прикусив кончик языка от усердия. Альва с Линой устроились в углу у печи — девочка пыталась повторить стежок, которым Альва выводила листья, и морщила лоб, когда нить путалась. Ильмина с Эльзой готовили обед — чистили коренья, резали мясо, заливали водой в большом котле. Верн и Мартен ушли проверять силки — надели тулупы, взяли по короткому ножу и ушли через заднюю калитку, но Ольгерра заверила, что в лесу им ничто не угрожает: по крайней мере, сейчас — присутствие у границы не агрессивное, не хищное, и если оно не движется, то и трогать его не надо.

К вечеру я снова вышла на крыльцо. Снег поскрипывал под ногами — тонко, как струна под пальцем. Воздух был прозрачным и холодным. Даже дышать было трудно, пар вырывался изо рта облачками и тут же оседал на ресницах, превращая их в белёсую бахрому. Лес стоял тихий, задумчивый — даже птицы не подавали голоса, даже ветер не шевелил ветки. И я точно знала — оттуда смотрят. Не угрожая, не пугая. Просто ждут.

Я глубоко вздохнула — так, что лёгкие кольнуло холодом — и мысленно, одним только внутренним чувством, тем самым золотым солнцем под рёбрами, послала в сторону леса короткое: "Я здесь. Я знаю. Придёт время — поговорим". Слова были не словами — образами: открытая ладонь, зажжённая свеча на пороге, приоткрытая дверь.

Ответа не было. Тишина. Только снег скрипнул под чьей-то тяжёлой лапой далеко на опушке. Но мне показалось — или в сумерках на опушке действительно мелькнуло что-то светлое, тёплое? Не золотистое, нет, скорее янтарное, как отсвет заката, хотя солнце уже село. Или просто снег искрился в лунном свете? Луна взошла полная, круглая, и от её света даже тени стали цветными.

Вернувшись в дом, я застала Ольгерру в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, сложив руки на груди, и, казалось, ждала меня.

— Ну что? — спросила она. В её голосе не было любопытства — только спокойное ожидание.

— Ничего, — ответила я, стягивая платок с головы и встряхивая волосы. — Но теперь они знают, что я их чувствую. Это уже не наблюдение в одну сторону.

— Это хорошо, — кивнула вампирша, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку — редкое, почти неуловимое. — Значит, когда придёт время — договоримся. Мост начинается с одного шага. И первый шаг сделан.

Она ушла в свою комнату — платье её бесшумно скользнуло по половицам, дверь закрылась за ней без скрипа, — а я постояла ещё немного у окна. Луна поднялась выше, и её свет залил весь двор, каждый сугроб, каждую тень от частокола. Лес спал. Или делал вид, что спит. Но я уже знала: он слышит. И помнит.

Следующая ночь выдалась лютой. Метель началась еще затемно — ветер завыл в трубах с такой силой, что, казалось, стены дрожат, а старые бревна жалуются и стонут, как живые. Снег валил стеной — не хлопьями, а сплошной, плотной массой, будто кто-то опрокинул небо над усадьбой, — залепляя окна до полной темноты, и даже защитный барьер гудел под напором стихии: низко, протяжно, как большая струна, по которой ударили смычком. Мы сидели в общей комнате тесным кругом — кто на лавках, кто прямо на полу у самого очага, поджав ноги, — прислушиваясь к вою за стенами, и никто не решался выйти наружу. Даже Ольгерра, которая обычно обходила владения в любую погоду, осталась в доме, попивала чай маленькими глотками и хмурилась, глядя на заиндевевшие стекла.

— Давно такой не было, — сказал Мартен, глядя на окна: снаружи льда наросло на палец толщиной, и сквозь него почти ничего не было видно, только смутное, мутное свечение луны, пытавшейся пробиться сквозь снежную круговерть. — Будто сам лес дышит. Или не лес — кто-то под землёй. Я такое уже слышал однажды, давно, на севере. Тогда после такой метели три деревни пропало — просто снегом завалило, и всё.

— Может, и дышит, — отозвалась Ольгерра. Она была напряжена — плечи её чуть приподняты, пальцы сжимали кружку так, что костяшки побелели, — хотя и не чувствовала угрозы, подтверждая это каждые полчаса коротким: "Чисто". — Природа здесь живая. Не фон, не декорация. Дышит, болеет, радуется, гневается. Мы просто забыли, как это — чувствовать.

Метель утихла только под утро. Не сразу — сначала ветер сбавил напор до ровного, унылого гула, потом стих совсем, и в наступившей тишине стало слышно, как сыплется с крыш осыпающийся снег — легко, шелестяще, будто кто-то пересыпает крупу. Я задремала в кресле у камина — глубоком, старом, продавленном, — укутавшись в плед, и разбудил меня уже утренний свет: бледный, холодный, пробивающийся сквозь снежные наносы на окнах тонкими, почти белыми полосами. Огонь в камине почти погас, угли едва тлели, дышали теплом, но не жаром.

В доме было тихо. Все разбрелись по комнатам досыпать — я слышала, как за стеной тихо посапывает Лина, как Эльза переворачивается на своей лежанке, как где-то внизу скрипнула дверь: Ольгерра выходила проверять границу. Я накинула тулуп — тот самый, старый, дырявый, но тёплый, поверх нового платья, — сунула ноги в валенки и вышла на крыльцо.

Снегу навалило по самые перила. Я едва открыла дверь, пришлось толкнуть плечом, потому что сугроб подпирал её снаружи. Двор превратился в белое полотно, ровное, нетронутое, лишь изредка пересеченное сугробами — там, где ветер намел особо щедрые груды. Забор торчал из снега едва наполовину. Воздух стоял прозрачный и звонкий — мороз прихватил влагу, и каждая веточка, каждая соломинка, выглядывающая из сугроба, была покрыта тончайшим слоем инея, переливавшегося на утреннем солнце всеми цветами — от розового до золотого. Дышалось легко, несмотря на мороз — градусов двадцать, не меньше, — потому что воздух был сухим и чистым, без привычной зимней сырости.

Метель оставила после себя странное затишье. Даже лес притих, будто выдохнул и замер, утомлённый ночной работой. Ни птичьего голоса, ни треска веток, ни привычного далёкого воя — ничего. Только снег скрипел под ногами, когда я ступила с крыльца и провалилась по колено.

Я уже собралась вернуться в дом — пальцы начали коченеть даже в шерстяных варежках, — когда заметила их.

Следы.

Они тянулись от самой опушки — там, где старые сосны стояли особенно густо, — обходили барьер по широкой дуге, метрах в двадцати от частокола, и исчезали в лесу с другой стороны, за конюшней, не пересекая защитную черту ни на шаг. Я спустилась с крыльца, проваливаясь в сугробы выше колена, и подошла ближе, придерживая рукой край тулупа, чтобы не зацепиться за куст, торчащий из снега.

Следы были странными. Не звериные — ни волчьи (те оставляют вытянутые, узкие отпечатки с плотно сжатыми пальцами), ни медвежьи (широкие, с глубокими когтями), ни даже те, что оставляют шартаки — месиво из грязи и слизи, которое смерзается на морозе в бугристую корку. И не нежити — те обычно выглядят как ожоги на снегу: чёрные, пропалённые до земли, или вообще не оставляют отпечатков, скользя над поверхностью. Эти были глубокими, чёткими — края не осыпались, значит, оставлены уже после того, как метель утихла, — с широкими подушечками и чем-то вроде когтей, отпечатавшихся тонкими, острыми линиями. Но сами отпечатки напоминали не лапу, а скорее ступню — очень большую, пропорциональную, с пяткой и широкой передней частью, будто здесь прошел кто-то, вставший на две ноги.