Надежда Соколова – Владелица Покинутых земель (страница 5)

Я подняла кружку с травяным чаем — горячим, тёмно-золотистым, пахнущим мятой и смородиновым листом. Встала, чтобы все видели.

— За жизнь, — сказала я. — За то, чтобы она была долгой. А если нет — за то, чтобы она была полной. До краёв.

— Полной! — подхватили все.

Кружки звякнули — чугун о глину, глина о глину, дерево о камень. Кто-то выпил до дна, кто-то только пригубил, но все смотрели друг на друга с тем особым теплом, какое бывает только между своими.

Пили чай, ели пироги — с брусникой, с грибами, с капустой, — говорили о разном: о весне, о том, что надо починить крышу над кладовой, о том, хорошо ли приживутся куры, если их завести. А Мартен и Иррига сидели рядом, плечо к плечу, и в их позе — чуть наклонённые головы друг к другу, расслабленные плечи, спокойно лежащие на коленях руки — чувствовалась такая спокойная уверенность, будто они уже всё решили. Не для других, не напоказ, а для себя. Навсегда. Или на тот срок, который им отпущен.

Потом, когда все разошлись — гномы утащили свои кружки в комнату, Эльза с Ильминой задержались у печи, перемывая посуду и перебрасываясь тихими фразами, Верн и Альва ушли в свои комнаты, держась за руки, как дети, Лина уже спала, уронив голову на стол, и Эльза унесла её на руках, — я вышла на крыльцо. Ступени за ночь обледенели, и я ступала осторожно, держась за перила. Морозный воздух обжёг лёгкие, но было в этом приятное, бодрящее — как глоток холодной воды после долгой дороги.

Мартен стоял у конюшни* прислонившись плечом к косяку двери, и смотрел на лес. Тот тянулся за частоколом чёрной, зубчатой стеной — сосны и ели сливались в сплошную массу, и только кое-где, на фоне звёздного неба, проступали отдельные макушки. Мартен не курил (табака в усадьбе не было, если не считать сушёных трав, которые жевал Астор), просто стоял, сунув руки в карманы нового тулупа — того самого, что сшили горгульи на прошлой неделе, тёмно-серого, добротного, с высоким воротом.

— Не спится? — спросила я, спускаясь с крыльца и подходя ближе. Снег под ногами скрипел звонко, с хрустом — мороз был градусов под двадцать, не меньше.

— Думаю, — ответил он, не оборачиваясь. Голос у него был глухой, задумчивый, какой бывает у человека, который долго смотрит в огонь или в воду. — Об Ирриге, о том, что будет. О том, что раньше я жил, как зверь — сегодня, завтра, без мыслей. Встал, покормил лошадь, починил, что сломалось, поел, лёг спать. Пусто было. А теперь… теперь хочется, чтобы завтра наступило. Чтобы весна пришла — не просто как время года, а чтобы трава выросла, зацвела. Чтобы снег сошёл, можно было выйти за ворота и не бояться, что тварь из-за каждого куста прыгнет. Чтобы…

— Чтобы всё сложилось, — закончила я.

Я стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, и смотрела туда же — на лес, на звёзды, на темноту, которая таилась между стволами.

Он кивнул. Медленно, не отрывая взгляда от горизонта.

— А сложится, — сказала я. — Мы справимся. Все вместе. Ты, я, Иррига, гномы, Ольгерра — все. Потому что поодиночке нас бы уже не было. А вместе мы стоим.

Из-за угла конюшни вышла Иррига. Она появилась бесшумно — горгульи это умеют, даже в человеческом облике — и я заметила её только тогда, когда она оказалась в двух шагах. Накинутый поверх платья старый Эльзин платок съехал на плечи, но она не поправляла, будто не чувствовала холода. Подошла к Мартену, молча взяла за руку — обхватила его ладонь обеими своими, постояла так секунду, потом переплела пальцы.

— Идите, — сказала я, отворачиваясь, чтобы не смущать их своим присутствием. — Грейтесь. Завтра новый день. И он будет трудным — надо будет проверять восточную сторону барьера, Ольгерра сказала, что там слабина наметилась. Но мы всё успеем.

Они не ответили — только переглянулись, и Мартен коротко кивнул мне в спину. Я услышала, как скрипнул снег под их шагами — сначала двое, потом одна пара, когда они пошли рядом, плечо к плечу. Дверь в дом отворилась, пропустив полосу тёплого жёлтого света, и закрылась, отрезая меня от остальных.

А я осталась на крыльце. Обхватила себя руками за плечи — мороз пробирал даже сквозь новое платье, прошитое плотной шерстью. Снег скрипел, если шевельнуться, и я стояла не двигаясь, чтобы не нарушать тишину. Звезды мерцали в вышине — крупные, холодные, совсем не такие, как в моём старом мире. Там они были далёкими, чужими, а здесь, в этом мире, казалось, можно было дотянуться рукой — и пальцы коснутся ледяного огня.

Где-то в лесу, у самой опушки, таилась тьма. Я не видела её, но чувствовала — тем же внутренним чутьём, что кольнуло в день, когда пришли горгульи. Она ждала. Копилась. Дышала где-то там, между сосен, в промороженных оврагах, в старых норах, где зимовала нежить. Но здесь, в усадьбе, теплилась жизнь. За стёклами горел свет — неяркий, масляный, но живой. Трещали дрова, пахло дымом и хлебом.

Я постояла ещё немного, глядя на звёзды, потом повернулась и вошла в дом. За порогом меня встретило тепло — густое, как кисель, обволакивающее. Эльза уже доливала масло в лампы, Ольгерра проверяла задвижки на окнах. Из комнаты горгулий доносился тихий говор — Иррига и Эрга о чём-то шептались перед сном.

— Всё хорошо? — спросила Эльза, взглянув на меня.

— Всё хорошо, — ответила я.

И сама поверила в это.

Глава 4

Этой ночью я проснулась от странного ощущения: кто-то смотрел. Не угрожающе, нет. Внимательно, пристально, как смотрит лесной зверь, затаившийся в кустах и изучающий незнакомца: с лёгким наклоном головы, с полуприкрытыми веками, не моргая. Я лежала неподвижно несколько секунд, вслушиваясь в темноту. Где-то внизу едва слышно скрипнула половица — кто-то ходил.

Я села на постели, откинув тяжёлое шерстяное одеяло. В комнате было холодно. За ночь печь прогорела, и угли в камине покрылись седым пеплом. Я прислушалась. В доме было тихо, только камин потрескивал внизу да ветер гулял по крыше, изредка посвистывая в щелях ставней. Но что-то было не так. Та самая тишина — не спокойная, домашняя, а настороженная, какая бывает перед грозой, даже когда небо чисто.

Спустившись в кухню, я застала там Ольгерру. Она стояла у окна — того самого, что выходило на лес, — не зажигая свечи, и смотрела в сторону опушки. Её лицо в темноте казалось ещё бледнее обычного, почти фарфоровым, янтарные глаза светились слабым внутренним огнём — тем особенным, вампирским свечением, которое появлялось, когда она прислушивалась к чему-то за пределами обычных чувств. Руки она сложила на груди, пальцы чуть сжимали ворот платья.

— Не спится? — спросила я тихо, босиком ступая по холодному полу. Голос прозвучал глухо, но в тишине кухни — как выстрел.

— Чую кое-что, — ответила Ольгерра, не оборачиваясь. Губы её почти не двигались. — Третий день уже. Со стороны леса, с северо-восточной границы. Не угроза, нет. Но внимание. Пристальное. Кто-то там есть. Или что-то. Не тварь — я бы взяла след. Не человек — я бы слышала дыхание.

Я подошла к окну. Встала рядом, плечом к плечу. Ночь была морозной, чистой — ни облачка — луна заливала двор голубоватым светом, и снег искрился так, что глазам было больно. На опушке, у самой границы барьера — там, где Ольгерра специально оставила полосу не заснеженной, чтобы видеть следы, — темнела стена леса: сосны и ели стояли плотно, как частокол, и за ними не было ничего, кроме темноты. Казалось, ничего необычного. Но я уже научилась доверять чутью своих — у кого оно есть, у кого обострилось, а кто просто чувствует, что мир не ограничивается тем, что видишь глазами.

— Может, лесные духи? — предположила я, понижая голос до шёпота. — Или тот страж, что приходил когда-то утром, ещё до праздника?

— Нет, — покачала головой Ольгерра, и седая прядь упала ей на лоб. Она не поправила. — Это другое. Оно не прячется — я бы зацепилась за шевеление, — но и не показывается. Стоит на границе, в двух шагах от барьера, там, где можно смотреть, но нельзя войти. Смотрит. И ждёт.

— Чего? — Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от того странного волнения, какое бывает, когда стоишь на пороге чего-то непонятного, но не опасного.

— Не знаю. Может, вас. Может, чего-то другого. Времени, перемены, знака. Лес — он не спешит.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к тому, что внутри. Золотое солнце под рёбрами пульсировало ровно, спокойно — не горячее, не ледяное, а живое, как второе сердце. Ни тревоги, ни опасности. Только любопытство. С той стороны тоже чувствовали меня. Изучали. Ощупывали взглядом, как слепой — лицо пальцами.

— Дай знать, если что-то изменится, — сказала я. — Если приблизится, если станет агрессивным, если начнёт проверять барьер на прочность.

Ольгерра кивнула один раз, коротко, по-военному.

Я вернулась в комнату, но уснуть больше не смогла. Лежала, смотрела на потолок — там, над кроватью, темнела старая балка с резьбой, изображавшей каких-то птиц, вырезанных давным-давно неизвестным мастером, — и думала. О лесе. О том, что он никогда по-настоящему не безмолвствует. О том, что у каждой опушки есть свои глаза.

Утром за завтраком — ели ячневую кашу с топлёным молоком и хлеб с мёдом, — Ольгерра рассказала всем. Не то чтобы это было тайной — в усадьбе и без того знали, что лес живёт своей жизнью и у него есть свои планы, — но вслух сказала впервые. Говорила она негромко, обыденно, как о погоде, но все ложки замерли на полпути ко рту.