Надежда Соколова – Владелица Покинутых земель (страница 4)

— Хозяйка, — сказала Иррига, откладывая в сторону очередную заготовку — детскую распашонку, один из многих запасов, которые она шила уже про запас, для будущих гостей, для тех, кто придёт из холода с пустыми руками. — Вы знаете, мы не только шить умеем.

— Что же ещё? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Сражаться, — просто ответила горгулья. Поправила седую прядь, упавшую на лоб, и посмотрела прямо мне в глаза. — Днём мы люди, ночью — камень. Наши когти крепче стали, а руки не знают усталости, когда надо защищать. И когда придёт тьма — а она придёт, мы это чуем, она уже дышит в ноги тем, кто идёт к нам через лес, — мы будем защищать этот дом. Как вы защитили нас.

Я посмотрела на неё, на Эргу, которая сидела рядом с матерью, серьёзная и сосредоточенная — в её светлых волосах запутался обрывок шерстяной нитки, голубой, как кусочек неба. В их глазах горел тот же огонь, что и у гномов, когда те брались за топоры, и у оборотней перед полнолунием, и у всех, кто собрался в этой усадьбе: не фанатичный, не слепой, а твёрдый, как старый дуб, который не сломать первым ветром.

— Я знаю, — ответила я. — И я спокойна. Потому что теперь нас много. А вместе мы сила.

За окном метель, набиравшая силу последние полчаса, вдруг стихла. В тишине громко тикали настенные часы — старые, гномьей работы, которые Астор завёл на прошлой неделе. И в этом ритме, ровном и неумолимом, слышалось что-то успокаивающее. Время идёт. Мы живём. Дом стоит.

Глава 3

Следующие дни принесли в усадьбу не только новую одежду, но и новые отношения. Я заметила это не сразу — слишком много было забот: проверка запасов, разговоры с гномами о весеннем ремонте, бесконечные мелкие дела, которые сыпались, как снег с неба. Но Эльза, которая видела всё — кто куда посмотрел, кто о чём вздохнул, у кого края губ дрогнули, — однажды вечером шепнула мне, когда мы перебирали крупы в кладовой:

— Глядите, Хозяйка, никак наши воители снюхались. Я уж думала, Мартен до старости будет на конюшне один, а он, поди ж ты, и сердце есть.

Я присмотрелась. И правда.

Иррига, суровая горгулья с боевым прошлым — та самая, что наотрез отказалась лежать в постели лишний день, заявив: "Безделье хуже любой раны", — вдруг зачастила в конюшню. То попону новую примеряла — накинет на Буро, отойдёт, голову склонит, поправит завязки, снова отойдёт, — то сбрую проверяла, подтягивала ремни, поправляла пряжки, то просто так заходила, грелась у Бури, прислонившись плечом к тёплому лошадиному боку, и стояла молча, глядя в сторону дома. Мартен, обычно молчаливый и замкнутый — он мог целый день не проронить ни слова, только кивать да покрикивать на лошадь, — вдруг начал находить поводы задержаться в доме. То доски надо перенести из сарая в мастерскую гномов, то дрова подтащить к крыльцу — хотя дров было запасено до весны, и всем было ясно, что можно и не спешить, — то помочь Ирриге с тяжёлым рулоном ткани, когда та перетаскивала остатки из кладовой в общую комнату.

Они не таились. Не прятали взглядов, не делали вид, что ничего не происходит. Не отводили глаз, когда кто-то входил, не разрывали разговор при появлении посторонних. Смотрели друг на друга открыто — в упор, с той спокойной прямотой, какая бывает у людей, которым уже нечего терять, — и в этих взглядах было что-то такое, от чего даже бывалые гномы отводили глаза и начинали вдруг с особенным интересом изучать свои сапоги или дно пустой кружки.

— Смелые, — сказал как-то Астор, кивая в их сторону, когда Мартен и Иррига вышли на крыльцо вместе — он отворил перед ней дверь, она чуть задержалась, пропуская его вперёд, и оба замерли на секунду в неловком, но каком-то правильном движении. — Я уважаю. Не прячутся, как мыши за плинтусом.

— Глупые, — поправила Эльза, но без злобы, даже с какой-то грустной теплотой. — Знают же, что ничего не вечно, а всё равно… Никто не даст им времени. Но они берут сами.

— Может, потому и не таятся, — тихо сказала Альва, прижимаясь к Верну, который сидел рядом на лавке и машинально гладил её по руке, — потому что не боятся. Или боятся, но делают. Это и есть смелость, наверное.

Я поняла их. В этих землях, где завтра может не наступить — утром проснёшься, а барьера уже нет, и тьма вползает во двор, как чёрная вода, — где тьма копится на опушке, и каждый, чьё чутьё острее, чувствует её холодное дыхание за оградой, где каждый день может стать последним, глупо откладывать жизнь на потом. Глупо прятать чувства, делать вид, что ничего нет, откладывать слова на завтра, которого может не быть. Глупо ждать.

Они не ждали.

Однажды вечером я вышла на крыльцо подышать морозным воздухом — снег под ногами скрипел, звёзды висели низко и крупно, месяц только нарождался, тонкий серп, похожий на коготь — и увидела их у конюшни. Мартен что-то чинил в санях — возился с оглоблей, прилаживал новую скобу, снятую со старых запасов, — Иррига стояла рядом, подавала инструменты: то молоток, то клещи, то горсть гвоздей из кармана своего нового платья. Говорили негромко, их голоса сливались с негромким лошадиным фырканьем из-за двери конюшни, и вдруг она положила руку ему на плечо — просто, без кокетства, прямо поверх старого тулупа, который Мартен надевал для работ. Он замер — даже дыхание, казалось, остановил на секунду, — потом накрыл её ладонь своей, грубой, в масле и древесной пыли.

Так и стояли молча, под звёздами, посреди заснеженного двора. Ветер стих, и в этой тишине слышно было, как поскрипывает под их ногами утоптанный снег.

Я тихо вернулась в дом. Затворила за собой дверь, сбила с сапог снег о порожек.

— Там это… — начала было Эльза, поднимая голову от печи, где она мешала длинной ложкой вечернюю кашу.

— Не мешайте им, — сказала я, стягивая платок с головы. — Пусть будут. Пусть сами.

За ужином они сели рядом. Мартен подвинул лавку, Иррига подошла и села без лишних слов, так, будто всегда сидела на этом месте. Никто не удивился, никто не поднял бровь. Даже Ольгерра, которая не любила никаких сантиментов, только коротко скользнула взглядом и вернулась к своей кружке. Гномы переглянулись и одобрительно закивали — Астор даже одобрительно крякнул и похлопал ладонью по столу. Лина, которая уже всё поняла своим детским чутьём, устроилась напротив — прямо через стол — и смотрела на них с такой серьёзностью, будто решала важную мировую проблему: поджав губы, нахмурив светлые брови.

— Вы теперь женитесь? — спросила она прямо, без обиняков, как умеют только дети.

Иррига усмехнулась. Впервые я видела её улыбку: не простую, короткую, а настоящую, с морщинками в уголках глаз и чуть приподнятой бровью. Мартен кашлянул в кулак — раз, потом ещё раз, покосился на Ирригу, потом на Лину, потом на меня.

— Не сейчас, маленькая, — сказал он, и в голосе его, обычно глухом и однотонном, вдруг появилась мягкость, какой я раньше не слышала. — Война сначала. Нельзя думать о свадьбе, когда тьма у порога. Сначала надо сделать так, чтобы у всех был дом.

— Какая война? — не поняла Лина, наклоняя голову набок, словно птица.

— Та, что идёт, — ответил он, и все посерьёзнели, задвигали кружками, перестали жевать. Даже Лина притихла, хотя и не совсем поняла. В воздухе повисла та тяжесть, которая появляется, когда говорят о неизбежном.

Иррига положила руку на стол — широкую, натруженную, со следами недавних швов между пальцами — и Мартен накрыл её ладонью. Просто, без лишних слов. Не для того, чтобы поразить, а потому что иначе уже не мог.

— Мы не знаем, сколько нам осталось, — сказала она негромко, оглядывая всех по очереди: меня, Эльзу, гномов, Верна с Альвой, Ильмину, которая притихла с вышиванием в руках. — Тьма у опушки, мы её чуем — она там, за восточным склоном, в старом ельнике, копится. Никто из нас не застрахован. Так зачем же тратить время на глупости? Мы здесь, мы живы, и мы… — она запнулась, подбирая слово. Это был не страх, не стеснение — просто поиск точного слова, того, которое не выдаст больше, чем надо, но скажет всё.

— Любим, — закончил за неё Мартен.

Голос его, обычно глухой и похожий на ворчание старого пса, прозвучал твёрдо. Он не смотрел при этом на Ирригу — смотрел прямо перед собой, в огонь очага, но руку не убрал.

В комнате стало тихо. Слышно было, как потрескивают дрова в очаге, как где-то в углу скребётся мышь, как за окном ветер гонит позёмку по насту. Даже гномы — любители баек, шуток и солёных слов — молчали. Ситор крутил в пальцах кусок хлеба и не подносил ко рту. Астор смотрел в стол, на свои сложенные руки.

— Правильно, — сказала наконец Эльза. Голос у нее был хрипловатый — то ли от дыма, то ли от нахлынувших чувств. — Жизнь она… короткая. Особенно здесь. И если есть кого любить — любите. Пока можете. Потому что никогда не знаешь, когда дверь откроется и войдёт тот, кто не спросит разрешения.

Альва прижалась к Верну — всем телом, щекой к его плечу, пряча лицо в складках его новой жилетки. Тот обнял её за плечи, притянул ближе, и молча поцеловал в макушку. Лина смотрела на всё это с округлившимися глазами — то на одну пару, то на другую, то на третью, — и в её взгляде смешивались изумление, любопытство и какое-то детское, ещё неосознанное понимание. Ильмина утирала слезу — сентиментальная эльфийская душа, она всегда плакала от свадеб, от похорон, от хорошей песни и от большой радости — уголком фартука, чтобы никто не заметил.