Надежда Соколова – Владелица Покинутых земель (страница 3)

Сначала Иррига и Эрга обмеряли всех обитателей усадьбы. Процесс занял полдня — с утра и до самых сумерек, пока за окнами не начали синеть тени. Лина хихикала, когда ленту оборачивали вокруг её талии — щекотно, и девочка подпрыгивала на месте, не в силах устоять смирно. Гномы ворчали — Астор бурчал, что его "коротышку обмеряли уже три раза, и чего нового там можно найти", Ситор молчал, но исподлобья поглядывал на ленту, — но терпели, потому что сами видели: от этого зависит, как сядет новая рубаха. Мартен стоял неподвижно, как истукан, смотрел в потолок, и только кадык его ходил ходуном. Он стеснялся, когда Эрга обводила лентой его широкие плечи. Верн и Альва, когда их обмеряли вместе — сначала его, потом её, но рядом, почти в обнимку, — краснели оба, и горгульи переглядывались с понимающими улыбками, но не сказали ни слова, только усмехнулись.

Меня Иррига обмеряла с особой тщательностью. Заставила раздеться до рубахи, покрутиться, поднять руки, опустить, наклониться. И каждый раз записывала что-то в тетрадку, которую попросила у Эльзы (старая, в кожаном переплёте, почти исписанная, но последние страницы ещё оставались).

— Хозяйка должна выглядеть достойно, — сказала она, и в голосе её слышалась бывшая военная выправка: чётко, коротко, без лишних сантиментов. — К вам люди идут. Видеть должны. Если Хозяйка ходит в обносках, им покажется, что здесь сами бедствуют. А у нас не так — у нас есть запасы, есть силы, есть будущее.

Я не спорила. Честно говоря, моя одежда, в которой я очнулась в этом мире — тонкая, не по здешнему морозу сшитая, с чужеродными пуговицами и незнакомой меткой на вороте, — давно превратилась в лохмотья, разлезлась по швам, и годна была только на тряпки для уборки. Последние месяцы я ходила в перешитой рубахе Мартена — широкой, как палатка, серой от множества стирок — и старом тулупе, найденном в чулане, подбитом выцветшей овчиной, с дырой в левом рукаве, которую я зашивала уже три раза. Идея обновки была более чем приятна. Я даже невольно выпрямила спину, когда Иррига закончила обмеры и кивнула с одобрительным видом.

Вечером Иррига и Эрга раскроили первые лекала. Сели к столу, поближе к светильнику — масляная лампа коптила, давая неровный жёлтый свет, — и принялись за работу. Картон ходил под ножницами с приятным, чуть хрустящим звуком, мелки чертили линии — прямые, дуговые, замысловатые, — булавки с металлическими головками втыкались в ткань на углах и сгибах. Женщины работали молча, но слаженно. Видно было, что делают это не первый год: Иррига кроила крупные детали, Эрга — мелкие, они передавали друг другу инструменты без слов, одним взглядом. Эльза и Ильмина помогали, подавая нитки, разглаживая готовые детали горячим утюгом — чугунным, тяжёлым, который грели прямо в печи. Лина сидела рядом на корточках, подперев щёку рукой, смотрела во все глаза и, кажется, впитывала каждое движение, каждое касание пальцев к ткани.

Через день первая обновка была готова — для Лины.

Платье получилось простым, но красивым: тёплая шерсть цвета лесного ореха, аккуратные, ровные стежки — ни одного намёка на спешку, по подолу и рукавам — вышивка, которую Эрга сделала по эскизу Альвы. Лесные колокольчики, те самые, что Альва учила вышивать девочку: бледно-синие бубенчики на зелёных стеблях, такие живые, что казалось, вот-вот зазвенят. Лина надела платье — оно село точно по фигуре, нигде не жмёт, не висит, — выбежала на середину комнаты и закружилась, размахивая руками, подол взлетал и опускался, как лепесток.

— Мама, мама, смотри! — кричала она, смеясь, и в свете очага её лицо горело таким счастьем, что у всех потеплело в груди.

Эльза смотрела на дочь, и в глазах её, обычно суровых — с прищуром, с настороженностью, — стояли слёзы. Она не плакала, нет, просто глаза заблестели, и веки часто заморгали.

— Красавица, — сказала она хрипло, уронив голос до шёпота, и отвернулась, делая вид, что что-то ищет на полке — переставляет кружки, поправляет тряпицы, вытирает нос рукавом. Никто не подал виду, что ее маневр раскусили.

Потом взялись за остальных. Гномам сшили новые рубахи — удобные, свободные, из серой шерсти, с карманами для инструментов: Астору — с двумя на груди, Ситору — один, но большой, чтобы туда влезал отвес. Мартену сшили тёплую куртку из флиса — коричневую, с высоким воротом, на кожаных кнопках вместо пуговиц. Верну — штаны и жилетку из тёмно-синего сукна, к которой Альва тут же приложила руки, украсив вышивкой на груди: маленький дубовый лист, едва заметный, почти чёрный по синему. Оборотень ходил потом и улыбался, как именинник — то погладит жилетку, то покрутится перед зеркалом (единственное зеркало в усадьбе, мутноватое, в старой оправе), и Альва смотрела на него из-за печи и тоже улыбалась, прикрывая рот ладонью.

Эльза и Ильмина получили новые платья — простые, но из хорошей ткани: Эльзе досталось платье из мягкой серой шерсти, с длинными рукавами до запястья и тёплой фланелевой подкладкой, практичное, без лишних украшений, но с аккуратными карманами, которые Иррига настояла сделать: "Хозяйке без карманов нельзя, а кухарке тем более". Ильмина выбрала ткань цвета топлёного молока, с кружевным воротничком — единственной данью красоте, которую целительница себе позволила.

Ольгерра долго отнекивалась, качала головой, говорила, что ей не нужно, что холод для неё не помеха, что платье будет мешать в ночных обходах. Но Иррига была непреклонна: сложила руки на груди, упёрлась взглядом, как копьём, и отрезала:

— Вампиршам тоже тепло нужно. Ночью холодно, ветер с болот тянет, а вы по поместью ходите, границу проверяете. Мёрзнуть будете — реакции упадёт. А если тварь придёт, а вы от холода скованы? Нет уж. Платье — это оружие, как клинок. Не пренебрегайте.

Вампирша сдалась — вздохнула, закатила глаза, но сдалась — и получила тёмно-синее платье, сшитое из плотной шерсти, почти чёрной в сумерках, но отливающей глубоким ультрамарином при свете лампы. Оно очень шло к её бледной коже, делая контраст ещё изысканнее, и к седым прядям, что выбивались из гладкой причёски. Ольгерра молча покрутилась перед зеркалом, поправила ворот и коротко бросила:

— Сойдёт.

Но я заметила, как она потом несколько раз провела ладонью по рукаву — проверяя ткань, но скорее просто поглаживая — и как расправила плечи, когда пошла к дверям.

Для Альвы сшили наряд из мягкой шерсти цвета осенней листвы — золотисто-рыжего, с красноватым отливом, похожего на последние кленовые листья перед снегопадом. Платье было длинным, почти до пола, с небольшим декольте, которое Иррига прикрыла аккуратной вставкой из тонкого льна, и с широкими рукавами, сужающимися к запястью. По поясу шёл шнурок для утяжки из тёмной кожи. Верн, увидев её в обновке — она вышла из комнаты, застенчиво опустив глаза, придерживая подол, — замер и долго смотрел. Сначала на лицо, потом на руки, потом снова на лицо. Потом подошёл, наклонился к её уху и что-то шепнул — тихо, так что даже я, стоявшая в трёх шагах, не разобрала ни слова. Альва вспыхнула: щёки её, обычно бледные, залились румянцем до корней волос — и легонько толкнула его локтем в бок. Эльза сделала вид, что не заметила — отвернулась к печи, поправила заслонку, — но я видела, как она незаметно улыбнулась уголками губ.

Мне Иррига и Эрга шили дольше всех. Почти четыре дня — мерили, кроили, снова мерили, распарывали и перешивали, потому что ткань сначала выбрали слишком светлую, потом решили, что не идёт, потом долго спорили насчет вышивки. Платье получилось строгим, но нарядным — тёмно-зелёное, почти лесное, цвета мха на старом дубе, с серебристой вышивкой по вороту и рукавам: вьюнок, мелкие листья и бутоны, которые при каждом движении блестели тусклым, благородным светом. Лиф был облегающим, но не тесным, юбка — широкой, с двумя потайными карманами по бокам, куда помещались и ключи, и маленький нож. Когда я надела его и подошла к зеркалу — старому, мутному, с потёками амальгамы по краям, единственному в доме, — я не узнала себя. Женщина в отражении была не менеджером из другого мира в чужой перешитой рубахе, а кем-то другим. Выше, прямее, спокойнее. Хозяйкой, не иначе. Я провела пальцами по вышивке — нить была прохладной, гладкой — и тихо выдохнула.

— Благодарю, — сказала я горгульям. — Вы настоящее чудо. Я не ожидала... я даже не знала, что так может быть.

— Чудо — вы, Хозяйка, — ответила Иррига, складывая ножницы и вытирая руки о фартук. — Вы нам жизнь спасли. А мы всего лишь шьём. Это наш долг, и мы будем его отдавать, когда можем.

Через неделю в усадьбе не осталось ни одного обитателя, кто не получил бы новую одежду или хотя бы обновку. Даже Буря, лошадь, стоявшая в тёплом деннике, получила новую попону — тёплую, стёганую в три слоя, которую Иррига сшила из остатков флиса, подбив старым одеялом, нашедшимся в сундуке. Попона была тёмно-коричневой, с завязками на груди и ремнём под брюхом — лошадь сначала фыркала и косилась, но потом привыкла и, кажется, даже одобрила: стояла в стойле, положив морду на край яслей, и блаженно щурилась.

Мы сидели вечером в общей комнате, все принаряженные, довольные. Огонь в очаге горел ровно, отбрасывая пляшущие тени на стены, за окнами тихо скрипел снег под ветром. Лина то и дело разглаживала подол своего платья, поправляла вышитый воротник и вертелась, чтобы каждый, кто посмотрит, увидел. Астор и Ситор гордились новыми рубахами — первый то и дело засовывал руки в карманы и вынимал их, проверяя, как держатся швы, второй просто сидел с прямой спиной и непривычно чистой бородой. Верн и Альва сидели рядом на одной лавке, плечо к плечу, и на жилетке оборотня красовалась вышивка: ветка рябины с мелкими красными ягодами, та самая, что Альва делала несколько дней, склонившись над пяльцами при свете свечи.