Надежда Соколова – Владелица Покинутых земель (страница 2)

Пока женщины хлопотали над гостьями — Эльза уже грела воду в большом котле, а Альва молча резала чистые тряпки на бинты, складывая их стопкой на лавке, — мы с Ольгеррой отошли в сторону, к дверному косяку, где нас не касались отблески очага.

— Что скажешь? — спросила я тихо, почти одними губами, глядя на вампиршу.

Ольгерра прикрыла глаза — веки её дрогнули, лицо замерло, словно она прислушивалась к чему-то, недоступному обычному слуху. Потом кивнула, разомкнув веки:

— Чистые. Ни тени зла, ни следа тьмы — даже малого, даже затаённого. Обычные беженцы, каких тут тысячи по лесам, по старым трактам. Просто повезло больше других — дошли. Другие не доходят.

Я посмотрела на горгулий. Старшая, несмотря на боль — лицо её покрывала испарина, и дыхание было рваным, — пыталась успокоить дочь, гладила её по голове, что-то шептала на ухо, должно быть, на своём наречии — слова звучали низко и гортанно. Младшая всхлипывала, но уже тише, согревшись и осознав, наконец, что находится в безопасности, что можно не ждать удара со спины, что можно плакать, не прячась.

Весть обо мне действительно разлеталась. Не по дорогам — по лесам, по оврагам, по ночным кострам, где шепотом передавали: там, за Сухим логом, в старой усадьбе, Хозяйка. Принимает. Не гонит. И теперь сюда потянутся все, кто выживает в этих землях. Все, кому некуда идти, чьи дома сожжены, чьи родные убиты, чьи имена забыты.

— Придётся расширяться, — усмехнулась я, глядя на свои руки, сжимающие подол платья.

— Придётся, — согласилась Ольгерра, и в её обычно бесстрастном голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но это хорошо, Хозяйка. Чем больше нас, тем сильнее защита. Тем труднее тьме. Каждый новый человек — ещё один камень в стене.

Вечером горгулий устроили в комнате рядом с гномами. Астор и Ситор притащили туда дополнительные лежанки — узкие, соломенные, но чистые, — одеяла — шерстяные, плотные, пахнущие дымом, два комплекта на каждую, — даже небольшой светильник с масляным фитильком, чей слабый жёлтый огонёк рисовал на стене длинные тени. Эльза накормила их ужином — настоящим, горячим: густая ячневая каша с кусочками вяленого мяса, тёплый хлеб с чесноком и чашка сладкого отвара из сушёных яблок. Женщины ели медленно, с передышками, и от каждого глотка у них на глазах выступали слёзы — не от боли, а от неожиданного счастья.

— Спасибо, — повторяла старшая снова и снова, отрываясь от ложки, накрывая ладонью мою руку — ладонь у неё была шершавой, как наждак, и холодной даже после ужина. — Спасибо... спасибо...

Я сидела с ними, пока они ели, на низкой скамеечке у изголовья, слушала их историю. О том, как жили в каменоломнях — в сухих, тёплых пещерах, где стены помнили ещё их прадедов, о том, как надеялись переждать зиму, запасаясь мёдом и сушёными грибами, о том, как пришла тьма — без предупреждения, без криков часовых, просто разверзлась земля и из неё полезло чёрное войско. О погибших родных — о муже старшей, что прикрыл их спиной и остался у входа, о младшей сестре дочери, которой было восемь лет, и которая не добежала до леса. О потерянном доме, который больше никогда не станет прежним. О том, как бежали через лес — без дорог, без надежды, только по северной звезде, молясь всем богам, какие есть на свете, и как увидели наконец огни усадьбы — два окна, горевшие в ночи, как маяк среди снежного моря.

Когда они уснули — обе сразу, свалившись на лежанки в обнимку, не раздеваясь, даже не скинув обувь, провалившись в сон без сновидений, тяжёлый и глухой, как обморок, — я вышла в общий зал. Там сидели все остальные — кто на лавках, кто прямо на полу у печи, — пили чай из обжигающих кружек и тихо переговаривались, понизив голоса из уважения к спящим.

— Ещё двое, — сказала я, прислонившись плечом к косяку. — И это не последние.

— Пусть, — пожала плечами Эльза, поправляя выбившуюся из узла прядь волос. — Места хватит. Мы как-нибудь потеснимся. Вдвоём в одной комнате — не беда.

— Главное, чтобы еды хватило, — проворчал Астор, потирая колено — старая рана отзывалась на погоду. — Император, конечно, подкинул, но ртов теперь много.

— Весной начнём охотиться, — отозвался Мартен из своего угла, где точил нож о брусок — тихое, успокаивающее "вжик-вжик". — И рыбу ловить, когда лёд сойдёт.

— И собирать травы, — добавила Ильмина, раскладывая на столе пучки сушёного сбора, перебирая стебли; отбирала лучшие для завтрашнего отвара для раненой. — Лес прокормит, если умеючи. Грибы, коренья, листья смородины — всего там много, надо только руки протянуть.

Я смотрела на них и думала: вот она, моя семья. Разношёрстная, нелепая — гномы, орчиха с дочерью, оборотень, эльфийки, вампирша, — но готовая принять любого, кто постучится в дверь. Отодвинуться, потесниться, поделиться последним куском.

— Спасибо вам, — сказала я тихо. — Всем.

— За что, Хозяйка? — удивилась Альва, поднимая голову от вышивания, которое неутомимо перебирала в руках.

— За то, что вы есть.

За окнами выла метель — низко, протяжно, обдирая снег с настов и бросая его в стёкла, — но в доме было тепло. И горел свет — не один, не два огонька, а целое море: очаг в зале, свечи на столах, масляный фонарь у входа, тонкие лучины в коридорах. И каждый этот огонь был чьим-то дыханием, чьей-то жизнью, чьей-то надеждой, пришедшей с холода и нашедшей приют.

Глава 2

Следующие несколько дней в усадьбе царило спокойное, деловитое оживление. Горгульи, назвавшиеся Ирригой и Эргой — старшая, Иррига, и её дочь, Эрга, — быстро шли на поправку. Ильмина оказалась права: рана старшей затягивалась прямо на глазах — края розовели, гной вышел, и уже можно было снять первые швы, а сотрясение у младшей прошло без последствий, только лёгкая слабость осталась в коленях да круги под глазами. Уже на третьи сутки они обе встали с постелей, пошатываясь, сделали несколько шагов по комнате — сначала Иррига, опираясь на стену, потом Эрга, держась за материнскую руку — и начали осматриваться.

Иррига оказалась женщиной крепкой, с властными чертами лица — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка — и острым взглядом янтарных глаз, в котором угадывалась воинская выучка: не на парадах, а в деле, когда надо принять решение за мгновение и ответить за него жизнью. Но руки её, грубые, со шрамами — на тыльной стороне ладони белела старая отметина, на указательном пальце — свежая, ещё розовая, — умели не только держать меч. На четвёртый день она подошла к Эльзе, когда та раскладывала на столе пучки сушёных трав, и попросила показать ткани, что прислал император.

— Мы с дочерью швеи, — сказала она просто, без тени гордости или стыда, как говорят о ремесле, которое впитали с молоком матери. — В каменоломнях всё шили сами: и одежду, и постельное, и для младших пелёнки. Если позволите, займёмся, пока силы не вернулись полностью. Спать без дела не могу.

Эльза только руками развела — добра не жалко, а помощницы в хозяйстве всегда нужны. Она тут же повела горгулий в кладовую, где аккуратно лежали присланные императором свёртки.

Ткани разложили в общей комнате, прямо на длинном столе, сдвинув тарелки и кружки в сторону. Было их изрядно: несколько рулонов плотной шерсти — тёмно-синей, цвета воронова крыла, и серой, как зимнее небо перед снегопадом; отрез мягкого льна — почти белого, прохладного на ощупь; тёплый флис — коричневый, с ворсом, от которого сразу захотелось прижаться щекой; даже кусок тонкого шёлка — бледно-золотистого, переливчатого, как раз для женской рубахи. Нитки — катушки и мотки всех цветов, какие только можно пожелать, от чёрного до алого; иголки разного размера — тонкие для вышивки, покрепче для шерсти; ножницы — большие портняжные, с длинными лезвиями, и маленькие, для мелочных работ, — всё, что нужно для портняжного дела.

Эрга, молодая горгулья с удивительно светлыми, почти белыми волосами — такими редкими, что снег на крыльце казался темнее, — при виде этого богатства ахнула, прижала ладони к щекам и широко распахнула глаза. Она была тише матери, говорила редко и негромко, зато руки её двигались с такой лёгкостью и точностью, что за работой можно было смотреть, затаив дыхание: пальцы перебирали нитки, находили нужную с полуоборота, вдевали в иголку без привычного щура; она кроила ткань так, что ножницы почти не слышно было.

— Лекала нужны, — сказала Иррига, оглядывая нас всех внимательным, прикидывающим взглядом. — А то на глаз шить — только портить материал. Не тот случай, чтобы учиться на ошибках.

— Что такое лекала? — спросила Лина, вертевшаяся тут же, заглядывая через плечо то к одной, то к другой.

— Выкройки, маленькая. Чтобы вещь сидела как надо, не тянула, не жала и не висела мешком. Картонные, бумажные — какие найдутся.

Гномы, услышав про лекала, тут же предложили помощь. Астор порылся в своих запасах — долго гремел чем-то в углу, чертыхался, вытаскивал то молоток, то связку гвоздей — и наконец извлёк несколько листов плотного картона, пожелтевшего от времени, с потёртыми краями, то ли от старых переплётов, то ли от ещё чего-то, хранившегося у гномов. Иррига осмотрела материал — пощупала, постучала по краю ногтем, — и одобрительно кивнула:

— Сгодится. Толщина хорошая, не гнётся лишнего.

И началась работа.