Надежда Соколова – Владелица Покинутых земель (страница 7)

И еще — размер. Я присела на корточки, стряхнула варежку и примерила свою ладонь к одному из отпечатков. Ладонь уместилась в середине, не коснувшись краёв. Он был больше раза в три — по длине примерно с моё предплечье, по ширине — как две ладони рядом. Существо, оставившее их, весило немало. Центнер, а то и два. И при этом ступало мягко — края отпечатков были ровными, без комьев вывороченного снега.

— Хозяйка? — раздался голос Ольгерры. Она вышла на крыльцо, кутаясь в шаль — тёмно-синюю, с длинной бахромой, которая тут же обледенела на ветру. — Что там?

— Посмотри, — позвала я, не вставая с корточек, показывая рукой в снег.

Она спустилась, прошла по моим следам — её узкие ступни оставляли аккуратные, почти женственные отпечатки, — остановилась рядом. Лицо её стало серьезным — даже суровым, каким я его видела только перед боем.

— Нежить так не ходит, — сказала она после долгого молчания, во время которого она обошла цепочку следов кругом, сначала с одной стороны, потом с другой. — Зверь так не ступает. Слишком прямо. Слишком ровно.

— Кто же?

— Не знаю. — Она покачала головой, и седая прядь упала на глаз, но она не поправила. — Но барьер они не тронули. Даже не коснулись. Просто обошли по дуге. Посмотрели. И ушли.

Я вспомнила слова Ольгерры о пристальном внимании из леса. То самое. Теперь у нас были не только ощущения, но и следы.

К утру все обитатели усадьбы уже знали о следах. Будить никого не пришлось — новость разнеслась сама: сначала Эльза выглянула на крыльцо за водой, потом позвала Лину, та ахнула, и через пять минут в снегу уже толпились все, от мала до велика. Мы высыпали во двор — кто в чём спал, поверх одежды накинув тулупы и шубы, — разглядывали цепочку отпечатков, спорили, приседали, мерили своими ступнями.

— Медведь, — предположил Мартен, но сам же покачал головой, поскрёб в затылке. — Медведь зимой спит. И лапа у медведя шире, когти длиннее. И он бы не обходил — он бы сломал, если б захотел.

— Не наш зверь, — возразил Верн, который припал к снегу носом, шумно втянул воздух, потом ещё раз — и сморщился, будто не разобрал запаха. — Незнакомый. Я следы знаю — каждый, какой есть в этом лесу. Это не зверь.

— Может, лесной люд? — спросил Астор, присев на корточки и пытаясь промерить отпечаток своей ладонью. Его короткие пальцы едва дотянулись до середины.

— Не похоже, — отозвалась Иррига, которая вглядывалась в отпечатки с профессиональным интересом воина, присев на одно колено и склонив голову так, что седые пряди коснулись снега. — Лесной люд ступает тяжело, следы у них шире и не такие пропорциональные — пальцы короче, пятка выражена слабее. А это… почти человеческие, но крупные. Очень крупные.

— Может, тот, кто приходил раньше? — тихо сказала Альва, стоявшая чуть поодаль и кутавшаяся в воротник. — Мохнатый, что говорил с Хозяйкой? У него лапы были плоские, медвежьи. Совсем не такие.

Я покачала головой. У того существа — лесного стража, который появлялся на заре, — лапы были широкими, с четырьмя пальцами и огромными, загнутыми когтями, оставлявшими глубокие борозды в снегу. Здесь же — что-то иное. Более прямое. Более… человеческое. И одновременно — нет.

Лина подошла к цепочке следов, остановилась на почтительном расстоянии, не наступая, не касаясь, просто разглядывая. Снег искрился у неё под ногами, зайчики скакали по лицу, по щекам, по светлым волосам, выбившимся из-под платка.

— А они красивые, — вдруг сказала она, склонив голову набок. — Смотрите, как ровно. Будто танцевал кто-то. Или шёл под музыку. Не спешил, не боялся.

Я посмотрела внимательнее. Девочка была права: следы шли не прямой линией, как обычно оставляют бегущие или крадущиеся существа, а плавной дугой, с равными промежутками — примерно по два шага в секунду, если судить по расстоянию, — без суеты, без рывков. Существо, оставившее их, двигалось спокойно, неторопливо. Не кралось, не убегало, не выслеживало. Просто шло. Гуляло. Или осматривалось.

— Может, просто гость заблудился? — предположила Эльза, опершись на метлу — она вышла было подметать крыльцо, но застыла с метлой в руках. — Метель ночью была, кто знает, кого занесло. Может, кто из дальних лесов, сбился с пути, обошёл вокруг, понял, что не войдёшь, и ушёл.

— Гость, который не пересёк барьер? — усомнилась Ольгерра, сложив руки на груди. — И не попытался войти? Ни стуком, ни голосом, ни мыслью? Просто походил вокруг и ушёл? Не бывает так.

— Смотрите, — позвал всех Ситор, который зачем-то полез в самый глубокий сугроб у забора, провалившись по пояс, и теперь тыкал рукой в снег. — Тут ещё один. Отдельно.

Мы подошли, толпой, сбившись плечом к плечу, снег под нашими ногами утрамбовался в лепёшку. Действительно, в стороне от основной цепочки, у самого забора — в том месте, где частокол делал поворот и от дома было всего ничего, шагов пятнадцать, — темнел одинокий отпечаток, повёрнутый не вдоль линии движения, а поперёк. Будто существо остановилось здесь, развернулось лицом к дому, постояло, отставив ногу для равновесия, — и потом ушло, не торопясь, той же плавной походкой.

— Смотрело на дом, — тихо сказала Иррига, и голос её прозвучал глухо, почти благоговейно. — Остановилось вот здесь, на этом самом месте. Подняло голову. Посмотрело на окна, на дым из трубы, на свет в щелях ставен. Стояло, может, минуту, может, десять. Потом развернулось и ушло.

Никто не спорил. Это было очевидно. Следы говорили сами за себя — громче любых слов, любых догадок, любых предположений. В тишине, наступившей после слов Ирриги, было слышно, как где-то в лесу — далеко, за опушкой — дятел долбит сухую сосну. Тук-тук-тук. Мерно, одиноко, упрямо. Будто отсчитывал время, оставшееся до чего-то, чего мы ещё не знали.

Вернулись в дом. Отряхивая снег с одежды у порога — кто варежками, кто просто рукой, кто, как гномы, с ног до головы трясясь, как мокрые псы, — мы прошли в кухню, где Эльза уже разогревала завтрак. За едой — кашей полбяной с топлёным молоком и вчерашними пирогами, разогретыми в печи, — обсуждали только это.

— Если бы хотело навредить, — рассуждал Астор, отодвигая пустую миску и вытирая бороду тыльной стороной ладони, — барьер бы проверяло, искало слабое место. Тыкалось бы, совало нос, пробовало на прочность. А оно просто обошло по дуге, ровно, спокойно. Прогулялось. Как по своим владениям.

— Может, к Хозяйке присматривалось? — предположил Ситор, грызя корочку хлеба. — Смотрело, какая она, что делает, как относится к своим. Может, оно и раньше приходило, просто без следов, по ветру, по снегу.

Я молчала, обдумывая сложившуюся ситуацию. Ложка застыла в руке над миской. Лес знал, кто я — правда, не весь, а та его часть, что говорила устами мохнатого стража, приходившего на заре, когда снег ещё только начинал сереть. Тот приходил и говорил от имени леса — коротко, отрывисто, вглядываясь в меня жёлтыми глазами. Но это было раньше. Теперь — кто-то другой. Или тот же, но в другом обличье? Кто-то, кто ступает не на четырёх лапах, а на двух, кто оставляет следы как человеческие, но слишком большие, слишком тяжёлые.

— Ольгерра, — спросила я, откладывая ложку. — Ты чувствуешь угрозу?

Вампирша прикрыла глаза — веки её, почти белые, опустились медленно, как шторы, — и замерла. За столом все притихли, даже Лина перестала жевать, только глядела на Ольгерру во все глаза. Прошло несколько секунд, может, десять, может, двадцать. В тишине было слышно, как за окном — сквозь двойные рамы — ветер гонит позёмку, сыплет мелким снегом в стёкла.

— Нет, — сказала Ольгерра наконец, открывая глаза. — Того, кто оставил следы, уже нет рядом. Ушел далеко — на другую сторону лесного урочища, к старому болоту, где даже звери ходят редко. И зла в этих отпечатках нет. Ни капли. Просто любопытство. И ещё что-то. Внимание. Не праздное — пристальное, изучающее. Как на ярмарке смотрят на заезжего фокусника.

— Значит, пусть смотрит, — сказала я, как и в прошлый раз, поднимая кружку с чаем, который уже почти остыл. — Нам скрывать нечего. Мы не крадёмся, не прячемся, дурного не замышляем. Живём, как живётся.

После завтрака Мартен с Верном надели тулупы — тот, что сшили горгульи, и старый, драный, но надёжный, — взяли по короткому ножу и, переглянувшись, пошли по цепочке следов до самой опушки, пока остальные мыли посуду и гадали, что они найдут. Вернулись они ближе к полудню, раскрасневшиеся, заиндевелые — у Мартена усы и борода поседели от инея, у Верна щёки горели румянцем.

— Ни с чем, — доложил Мартен, стягивая рукавицы и растирая закоченевшие пальцы. — Следы уходят в чащу, там, где старые сосны и ельник, такой густой, что и днём темно. Метров на двести мы прошли и потеряли. Снег заметает, ветер надувает, а дальше и вовсе тропа стала неясной. Но идти глубже не решились — лес там чужой, дремучий, и чутьё говорило: не надо.

— Дальше не пошли, — подтвердил Верн, отряхивая штаны у порога. — Лес там густой, валежника по пояс, а мы без подготовки, без факелов, без проводника. Но смотрится это всё… странно. Будто следы не просто уходят — исчезают. Нарочно.

— Может, и к лучшему, что не пошли, — заметила Ильмина, которая сидела с вязанием у окна и наблюдала за их возвращением. Спицы в её руках двигались ровно, без остановки. — Лес не любит, когда его тревожат без нужды, без приглашения. А раз он сам вышел к нам — значит, так надо. Значит, время ещё не пришло, но дорога проложена.