Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 6)

— Второй?

— Второй — я предлагаю Харасскому дуэль. Как оскорблённый покровитель. — Он произнёс это буднично, как о погоде. — Кодекс позволяет. Но это крайность. Если я убью графа — его род объявит нам войну. Если он убьёт меня — вы останетесь без защиты. — Он замолчал, и его пальцы чуть сжали мою руку. — И я бы не хотел проверять, как стреляет старик Харасский. Говорят, в молодости он ни одной дуэли не проиграл.

Я вздрогнула. Представила себе это — зимняя заря, два человека с пистолетами, снег под ногами, выстрел, и Амиран падает на белое, обагряя его кровью. Меня замутило.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Никаких дуэлей. Я не позволю вам рисковать жизнью из-за моих проблем.

Он посмотрел на меня с удивлением, может быть даже с одобрением. Но ничего не сказал. Только кивнул.

— Третий вариант, — он помолчал, отпустил мою руку, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, на тёмные балки. — Я удочеряю вас.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. На секунду мне показалось, что я ослышалась — что усталость и тревога сыграли со мной злую шутку.

— Что?

— Официально, по всем законам Эскарана, вы станете моей дочерью. — Он говорил ровно, деловито, будто обсуждал закладку нового виноградника. — С правом наследования, с моим именем, с моей защитой. Тогда Харасский не посмеет тронуть вас — нападение на дочь герцога Лорассанара будет означать войну со мной, с моим домом, с моими союзниками. А у меня, поверьте, союзников больше, чем у старого графа. Он не настолько глуп.

Я молчала, переваривая. Смотрела на его лицо — серьёзное, без тени насмешки или игры. Он говорил это всерьёз. Герцог, один из сильнейших людей в королевстве, предлагал мне стать его дочерью. Стать дочерью герцога. Отказаться от имени Дартанских. От усадьбы, которую я начала отстраивать со всей той болью и любовью, на какие была способна. От Вильгельма, который двести лет ждал возрождения рода. От единственного, что связывало меня с этим миром по-настоящему.

— Я не могу, — выдохнула я. Голос дрогнул, и я услышала в нём что-то детское, беспомощное. — Это предательство. Предательство по отношению к ним. К дому. К Вильгельму. К той Анне, которой я была здесь.

— Это защита, — мягко сказал Амиран. Он подвинулся ближе, его колено почти касалось моего. — Вы не отказываетесь от усадьбы. Она остаётся вашей. Просто теперь она будет принадлежать дочери герцога. На бумаге — да, формально. Но вы будете жить здесь, заниматься ей, восстанавливать, нанимать людей. Всё останется как есть. Только напасть на вас никто не посмеет.

— А имя? — спросила я, чувствуя, как сдаёт последняя крепость внутри. — Я должна взять ваше имя?

— Это было бы правильно. — Он помолчал, глядя на меня с той мягкой серьёзностью, от которой у меня замирало сердце. — Но я не настаиваю. Мы можем сделать так, что вы сохраните двойное имя — Анна Дартанская-Лорассанар. Связь с прошлым останется, и дом Дартанских не исчезнет. Но защита будет моей. Полной, безоговорочной.

Я закрыла глаза. В темноте под веками мелькнули лица — Жерар, хмурый и надёжный, Астер с её тихой тревогой, Жанна, крестящая обережным кругом, Вильгельм, серый и виноватый. Две жизни внутри меня спорили, как никогда прежде. Одна Анна — та, из офиса, в сером костюме и с ипотекой на тридцать лет, привыкшая ни от кого не зависеть, та, что плакала в своей однушке по ночам, — кричала, что это унизительно, что она справится сама, что не будет просить ничьего имени и ничьей защиты. Другая — та, что выживала в этом мире с его законами и интригами, та, что отвечала за людей, которые ей доверились, та, что видела кровь на снегу и сжатые зубы раненых, — понимала: выбора нет. Или ты становишься чьей-то дочерью, или теряешь всё. И всех.

— Мои люди, — сказала я. Голос мой был тихим, но я смотрела ему прямо в глаза. — Они останутся со мной?

— Конечно. — Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде. Без тени сомнения.

— Моя усадьба. Моя земля. Моё право распоряжаться ей? — Я перечисляла, загибая пальцы, как когда-то давно, в другой жизни, на планерках с начальником.

— Всё остаётся вашим. — Амиран говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я только защищаю. Не управляю, не указываю, не требую отчётов. Вы — хозяйка. Я — стена. Только и всего.

— И вы не будете вмешиваться? — Я всё не могла поверить. — Не пришлёте своих управляющих, не переделаете всё по-своему?

Амиран усмехнулся, коротко, одними уголками губ, и я впервые заметила, какие глубокие морщины расходятся от его глаз, когда он улыбается.

— Анна, я герцог. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то усталое, даже утомлённое. — У меня своих земель — не обработать. Мне не нужна ваша усадьба. — Он помолчал, наклонил голову, и пламя свечи скользнуло по его высокому лбу. — Мне нужно, чтобы вы были в безопасности.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Вгляделась в его лицо — в тени под скулами, в седую прядь у виска, в спокойную, почти отеческую серьёзность.

— Почему вы это делаете? — спросила я. — Мы едва знакомы. Два раза виделись. Я для вас — чужая.

Он помолчал. Молчал долго — так долго, что в камине что-то шевельнулось, прогоревшее полено рухнуло, рассыпая сноп искр. Потом ответил, но не сразу, подбирая слова.

— Потому что я видел, что вы за человек. — Он говорил тихо, глядя куда-то мимо меня, в угол комнаты, где на стене висела старая картина в потёртой раме. — Вы приютили бездомных. Не прогнали, не отвернулись, хотя могли. Не побоялись восстать против Харасских, когда вам ничего не угрожало. Нашли клад, который никто не мог найти двести лет — просто потому что дом вас принял, и вы не поленились его слушать. — Он перевёл взгляд на меня. — Потому что на вашей груди амулет, который носили только хранители. Не наследники, не владельцы, а именно хранители — те, кто бережёт, а не владеет.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто устал говорить.

— И потому, — он улыбнулся, и улыбка эта была грустной, совсем не герцогской, — что моя жена мечтала о дочери. Очень хотела. Всю жизнь, все двадцать лет, что мы были вместе. А я так и не смог подарить ей ребёнка. — Голос его чуть дрогнул, но он взял себя в руки. — Ни сына, ни дочери. Пустой дом. Холодный.

— Ваша жена? — тихо спросила я.

— Умерла десять лет назад, — сказал он так же тихо, почти шёпотом. — Эпидемия. За три дня. Я даже не успел попрощаться. — Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то блеснуло — влажное, невысказанное. — Вы напоминаете мне её. Не внешне — не думайте. Вы совсем другие лицом. Но духом. Эта же... упрямая прямота. Желание защищать, даже когда сама под угрозой.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Сдавило горло, защипало в носу. Я отвернулась к окну, поморгала, но слёзы всё равно выступили.

— Я согласна, — сказала я, повернувшись. Голос сел, прозвучал хрипло. — Делайте, что нужно.

Амиран кивнул. Один раз, коротко. Достал из внутреннего кармана камзола свиток — плотный, пергаментный, с желтоватыми краями и чёрными письменами, которые поблескивали при свете свечи, — и перо. Длинное, белое, с широким резным наконечником.

— Это магический договор. — Он развернул свиток на столике, пригладив края ладонью. — Он связывает нас кровью. Формально, по законам Эскарана, достаточно моей подписи и вашей. Но для верности я добавлю каплю крови. Так никто не сможет оспорить. Даже королевский суд.

Он написал что-то на свитке — несколько быстрых, уверенных строк. Перо скрипело по пергаменту, оставляя чёткие, почти печатные буквы. Потом протянул перо мне, чуть склонив голову. Я взяла — пальцы слушались плохо, ручка дрожала. Прочитала:

«Я, Амиран горт Лорассанар, герцог Лорассанарский, принимаю в свой род Анну, доселе известную как Анна Дартанская, даруя ей имя, защиту и права наследницы. Кровь моя — отныне её кровь. Земли мои — отныне её земли. Враг мой — отныне её враг».

Строки плыли перед глазами — то ли от слез, то ли от усталости, то ли от магии, которая уже начинала искриться на полях свитка.

— Подписывайте, — сказал он.

Я взяла перо и вывела: «Анна Дартанская-Лорассанар». Получилось коряво — буквы прыгали, нажим был неровный, последнее «р» вообще расползлось в кляксу, — но разобрать можно. Амиран посмотрел на подпись, и мне показалось, он улыбнулся краем рта, но ничего не сказал.

Амиран уколол палец маленьким кинжалом — тонким, с костяной рукояткой и узким лезвием, которое блеснуло синим. Капнул кровью на свиток — одна алая капля упала на бумагу, растеклась по буквам, и я почувствовала запах железа. Буквы вспыхнули золотом — ярко, ослепительно, на секунду залив всю комнату тёплым светом, — и потухли. Остались только чёрные, уже обычные, линии на пергаменте.

— Всё, — сказал Амиран. Спрятал кинжал, свернул свиток, перевязал его узкой чёрной лентой. — Отныне вы моя дочь. По закону, по крови, по магии. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела — удовлетворение. Не собственническое, нет. Спокойное, тихое, как когда кладёшь последний камень в стену и знаешь — теперь не рухнет.

Я смотрела на свиток, чувствуя, как что-то меняется внутри. Не больно, не страшно — мягко, как будто в прохладную комнату вошло тепло. Связь. Тонкая, но прочная нить протянулась от меня к этому человеку. Я чувствовала его силу — не подавляющую, не давящую, а надёжную, как старый дуб. Его спокойствие, которое разливалось по моим плечам, по рукам, по груди, отпуская напряжение, в котором я жила последние дни. Его защиту — живую, тёплую, дышащую.