Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 5)

— А я думал, охотники. — Вильгельм заколебался, его фигура стала ещё бледнее. — У нас тут иногда чужие охотятся, бывает. Лес большой, дичи много. А когда понял, что это те, да поздно было. Я за вами не успел, я туда, я обратно...

Я замолчала. Вильгельм виновато вился в воздухе — описывал круги под потолком, то приближаясь, то отдаляясь, как большая серая бабочка. В его движении было что-то детское, стыдливое.

— Прости, — сказал он наконец. Голос тихий, приглушённый, как через толщу воды. — Я за ними послежу теперь. Если ещё сунутся — узнаешь. Поклясться могу.

— Спасибо, — вздохнула я. Обида уже прошла. Я устала злиться.

Ночью я долго не спала. Лежала на кровати, укрывшись двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — но согреться не могла. Слушала, как скрипит снег за окном — сухой, морозный скрип, будто кто-то ходит. Как потрескивают дрова в печи — иногда с резким хлопком, от которого я вздрагивала. Амулеты на дверях и окнах слабо светились в темноте — тусклым, синеватым светом, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на ветки, на пальцы, на чьи-то изогнутые спины.

В голове крутились мысли. Граф Харасский. Я видела его лицо совсем недавно — надменное, с прищуренными глазами и тонкими губами. Он предупреждал, что не простит — сказал это так, будто речь шла о пустяке, о забытом долге. Но чтобы так — нападение на моих людей? Это война. Я вспомнила слова Амирана: «Если будут проблемы — сразу зовите». Его спокойное лицо, твёрдые пальцы, сжимающие бокал. Может, пора позвать? Но что я скажу? «Мои люди ранены, помогите»? Герцог — не полиция. И не наёмник. Он союзник — или что-то большее, — но я не хотела казаться слабой.

Но и сидеть сложа руки я не собиралась.

Утром, когда рассвело, я села за маленький столик у окна. Свет был ещё серым, неясным, за окном лежал такой же снег, и на стекле за ночь выросли причудливые ледяные узоры — папоротники, ветки, невиданные цветы. Я взяла лист плотной бумаги, обмакнула перо в чернила — синие, с металлическим отливом, — и написала письмо. Короткое, без лишних слов, строчка за строчкой:

«Ваша светлость, на моих людей напали на моей земле. Подозреваю графа Харасского. Нужен совет».

Сложила лист вчетверо, запечатала сургучом — красная капля, на которую опустила печатку с перстня, бывшего на столе. Позвала вестника — маленькую серую птичку, которая сидела на конюшне в специальной клетке. Она унесла письмо в столицу, вскинув крылья и быстро растворившись в утреннем небе.

А я ждала. Ходила из угла в угол по гостиной, заглядывала к раненым, помогала Жанне месить тесто. Время тянулось медленно, как смола. Каждые десять минут я выходила на крыльцо и смотрела в небо.

Ответ пришёл через час. Птичка опустилась на перила крыльца, и я отвязала от её лапки маленькую трубочку. Развернула — внутри узкая полоска бумаги, и на ней знакомым твёрдым почерком, без единой помарки:

«Буду к вечеру. Не принимайте решений без меня».

Я выдохнула. Дыхание облачком пара растаяло в морозном воздухе. В груди отпустило — совсем чуть-чуть, на самую малость, но отпустило. Теперь оставалось ждать. И молиться всем богам, которых я знала и не знала, чтобы люди графа не вернулись раньше.

Глава 3

Амиран появился в сумерках. Небо за окнами было уже тёмно-синим, почти фиолетовым, только на западе, над лесом, ещё тлела узкая оранжевая полоса. Снег во дворе казался пепельно-серым в этом скудном свете. Я ждала его в малой гостиной — той самой, где когда-то нашла амулеты в стене, — куда велела подать чай и что-нибудь к ужину: на низком столике стояли глиняные кружки, заварной чайник под вязаной грелкой, тарелка с ломтями чёрного хлеба и блюдце с мёдом в сотах. Хотя есть совсем не хотелось. Желудок сжимался от тревоги, и даже запах мятного чая вызывал лёгкую тошноту.

После вчерашнего нападения усадьба жила в напряжении. Оно висело в воздухе, как грозовая туча — невидимое, но осязаемое. Жерар и Эрик лежали в комнате Бенедикта — бывшей кладовке на первом этаже, которую лекарь превратил в лазарет: две узкие койки, столик с банками и пузырьками, закопчённая лампа на стене. Бенедикт запретил им вставать категорически — грозил, что привяжет к кроватям, если ослушаются. Мирк проверял засовы на воротах каждые полчаса, выходя во двор с фонарём, и каждый раз возвращался с одним и тем же хмурым лицом. Жак, хоть и был напуган — я видела, как дрожат его руки, когда он поправлял шапку, — держался молодцом: обошёл все постройки, заглянул в сарай, на сеновал, в дровяник, проверил, где можно спрятаться в случае чего, и доложил мне коротко и по-деловому, будто взрослый.

Портал открылся прямо у крыльца. Я увидела это из окна — воздух над сугробом пошёл рябью, сперва едва заметной, а потом задрожал, заискрился, и из мерцающего сияния шагнула высокая фигура в тёмном плаще. Амиран вошёл в дом без стука, стряхнул снег с плеч на половике у порога, и я услышала, как гулко ударила о стену входной двери тяжесть его шагов. На нём был тёмный дорожный плащ — из тонкой шерсти, почти чёрный, с высоким воротником, подбитым мехом; лицо — сосредоточенное, даже суровое, с резкими складками у рта, которых я раньше не замечала. Но, увидев меня — я стояла в дверях малой гостиной, закутанная в пуховый платок, — он смягчился. Напряжение ушло из его плеч, опустились уголки губ, в глазах зажглось что-то тёплое, почти домашнее.

— Анна, — сказал он, снимая плащ и вешая его на крючок у двери (крючок жалобно скрипнул под тяжестью). Потом взял мои руки в свои — ладони у него были широкие, сухие, тёплые, пальцы длинные, с коротко стриженными ногтями. — Рассказывайте.

Я рассказала всё. Не тая, не сглаживая, как есть. О нападении у тропы, о том, как Жерар шатаясь нёс Эрика на себе, о том, как сочилась кровь сквозь пальцы, о том, что Эрик успел разглядеть говора и воротники. О том, что Эдгар приезжал на днях — на белом коне, с двумя молчаливыми спутниками, — и я его выставила, даже не позвав к столу. Об амулетах, которые развесили по всей усадьбе с помощью ослабевшего Жерара. О Вильгельме, который видел чужих на опушке, но не понял, кто они, слишком поздно.

Амиран слушал молча, не перебивая. Стоял у окна, заложив руки за спину, и я видела его отражение в тёмном стекле — чёткое, неподвижное, как портрет в раме. Только желваки ходили под скулами. Когда я закончила, он отпустил мои руки — я и не заметила, что всё ещё держала их в своих,? — и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Пять шагов туда, пять обратно, мимо столика с остывающим чаем, мимо камина, в котором догорали угли.

— Харасские, — сказал он, не вопросом, утверждением. Остановился, повернулся ко мне. — Я знал, что граф — человек жёсткий, но чтобы до такого дойти... Нападать на ваших людей, на вашей земле. Это уже не просто запугивание. Это объявление войны. — Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь, холодная и острая.

— Я понимаю, — кивнула я. Ком в горле мешал говорить, но я заставила себя держаться ровно. — Но что мне делать? У меня нет армии, нет влиятельных друзей. — Я замолчала на секунду, потом добавила тише: — Только вы.

Он остановился и посмотрел на меня долгим взглядом. Так смотрят, когда оценивают — не как противника, а как что-то очень важное, хрупкое, нуждающееся в защите. В камине что-то щёлкнуло, и тень метнулась по его лицу.

— Вы недооцениваете себя, Анна. — Он сделал шаг ко мне. — У вас есть дом, который вас слушается. Люди, которые за вас готовы стоять — я видел их лица сегодня, они не разбежались. И да, я — ваш союзник. — Он взял паузу, потер переносицу пальцами, будто у него болела голова. — Но этого может быть недостаточно. Граф Харасский — фигура в вашем краю влиятельная. Старый род, связи при дворе, земельные тяжбы, которые он выигрывал десятками. Если он решит взять ваши земли силой, суд будет на его стороне. Вы — женщина, одна, без роду и племени.

— Без роду? — горько усмехнулась я. Сама услышала, как горько и сухо звучит мой смех. — У меня есть документы Дартанских. Вон там, в шкатулке. С печатями и подписями.

— Которые любой юрист оспорит. — Он говорил спокойно, без жестокости, просто называя вещи своими именами. — Вы не помните своего прошлого, появились из ниоткуда — родственники Дартанских, которых никто никогда не видел. В глазах закона вы — самозванка, если Харасский захочет доказать это. А он захочет.

Я села в кресло — то самое, у камина, с высокой спинкой и вытертыми подлокотниками, — чувствуя, как силы покидают меня. Руки бессильно упали на колени, я смотрела на огонь, который почти погас, на красные угли, покрытые тонким серым пеплом. Он был прав. Бумаги — это бумаги. А власть — это власть. И я, обычная женщина из другого мира, оказалась между ними, как щепка между жерновами.

— Что вы предлагаете? — спросила я тихо. Так тихо, что он наклонился, чтобы услышать.

Амиран сел напротив — в кресло для гостей, жёсткое, неудобное, с прямой спинкой. Подался вперёд, взял мою руку, лежавшую на колене. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — осторожно, не сжимая.

— Есть несколько вариантов. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Первый — я официально беру вашу усадьбу под свою защиту. Как герцог, я имею право. Это отвадит Харасского на время. Но он может обратиться к королю, оспорить моё покровительство. Процесс затянется на месяцы, а то и на год. Всё это время ваши люди так и будут сидеть взаперти, боясь высунуть нос за ворота.