Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 4)

— Вы узнали кого-нибудь? — спросила я.

— Нет, — ответил Эрик. Он приподнялся на локте, давая Бенедикту закрепить повязку на плече, и поморщился от движения. — Но они не крестьяне. Одежда дорогая — под тулупами я видел воротник из хорошего меха, чёрного, и сапоги, не валенки, а мягкие сапожки из тонкой кожи. И говор — столичный, с той самой тягучестью, я слышал. У одного из них была такая, знаете... странная привычка… словно он слова цедит, как патоку.

— Люди графа, — выдохнула я.

Все замолчали. Тишина стала тяжёлой, густой. Жанна, стоявшая в дверях с охапкой чистых тряпок, перекрестилась обережным кругом — медленно, трижды обвела лицо ладонью. Мирк, который всё это время молча стоял у стены, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я заметила, как дёрнулась жилка у него на виске.

— Госпожа, — тихо сказал Жерар, и в его голосе впервые за всё время я услышала то, что можно было назвать неуверенностью. — Мы не хотим нагнетать, но... они явно знали, где силки. И когда мы туда пойдём. Кто-то следил за усадьбой.

— Эдгар был несколько дней назад, — напомнила Астер. Она стояла у изголовья Жерара, протянула ему воды, и он жадно припал к кружке. — Могли заметить.

— Или кто-то из его людей, — добавил Эрик. — Он приезжал не один. С ним были двое. Мы не всех запомнили в лицо.

Я прошлась по комнате, заложив руки за спину. Половицы поскрипывали под моими шагами — те самые, что я знала теперь как свои пять пальцев. Две жизни внутри меня спорили — одна хотела вызвать полицию (какую полицию в этом мире? с какими номерами звонить?), другая — взять топор и пойти разбираться самой, выследить этих людей в масках и задать им вопросы, которых они не переживут. Но я заставила себя успокоиться. Остановилась у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу, посмотрела на тропу, на которой ещё оставались следы крови — яркие пятна на утоптанном снегу.

— Бенедикт, как они? — спросила я, обернувшись.

— Эрику повезло, — сказал Бенедикт, затягивая последний узел на повязке. — Нож скользнул по кости, мышцы не задеты. Крови много потерял, но кость цела. Заживёт. — Он вытер руки о тряпку, которую подала ему Жанна. — Жерару хуже — рана глубокая, больше трёх вершков, но чистая, без заусениц. Швы наложил. Крови тоже немало ушло, но если не будет жара... Неделю полежат, потом на поправку пойдут.

— Хорошо. Лечите.

Я подошла к Жерару и Эрику — сначала к одному, потом к другому — взяла их за руки. Рука Жерара была крупной, шершавой, с мозолями на ладони. Рука Эрика — младше, горячей, с длинными тонкими пальцами.

— Спасибо, что вернулись. Спасибо, что прикрыли друг друга. — Я смотрела им в глаза по очереди. — Отдыхайте. Остальное я беру на себя.

Они кивнули. Жерар чуть склонил голову, Эрик — быстро, один раз. Бенедикт наложил повязки, Агнесса принесла тёплое питьё с травами — мятным, горьковатым, пар поднимался над кружками. Я вышла в холл, вытирая руки о передник, и остановилась на пороге.

Там уже собрались все остальные — Мирк, привалившийся плечом к косяку, Жанна с закатанными рукавами, Астер с покрасневшими глазами, Ольнара бледная как полотно, Жак, прижавшийся к стене и глядящий испуганно. Даже Агнесса выглянула из гостиной, вытирая руки о фартук, и лицо у неё было затравленное. Все смотрели на меня. Ждали.

— Что делать будем, госпожа? — спросил Мирк. Он стоял, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди, и в его обычно спокойных глазах сейчас было что-то жёсткое, почти злое.

Я посмотрела на них. Страх в глазах — у Жанны, которая теребила край фартука, у Астер, кусающей губу. Тревога — у Ольнары, поджавшей губы, у Агнессы, которая вцепилась в штопаную рубаху так, что побелели пальцы. Но и доверие — ко мне, к женщине, которая ещё вчера была просто госпожой, а сегодня стала той, кто должен придумать, как их защитить.

— Будем укрепляться, — сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Мирк, осмотри ворота, калитки. Всё, что шатается — починить. Возьми молоток и гвозди, они в чулане, на верхней полке. — Я говорила быстро, отрывисто, чувствуя, как внутри включается что-то деловое, хозяйское. — Жак, ты парень молодой, будешь днём по двору поглядывать. Выйдешь на крыльцо, сделаешь вид, что дрова колешь. А сам смотри в оба. Если кто чужой — сразу кричи. Не лезь — кричи.

Жак кивнул, сглотнул — кадык дёрнулся на его тонкой шее, — и вытянулся, будто на смотр.

— А ночью? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись, сжав руки на коленях, и в её голосе была та пугающая спокойная тревога, которая бывает у людей, привыкших ждать худшего.

— Ночью я подумаю, — ответила я. — Пока хватит того, что сделаем до темноты.

Я поднялась к себе. Лестница скрипела под ногами привычно, но сейчас каждый скрип казался громче, будто дерево кричало. В комнате было тихо, за окном сияло солнце, и снег искрился так, что глазам больно — белый, чистый, обманчивый. Я достала из-под кровати сундук с сокровищами — тяжёлый, с окованной крышкой и ржавым замочком, который вечно заедал. Откинула крышку — внутри, на бархатной тряпице, лежали амулеты: те, что из стены, тусклые, с потёртыми камнями, и те, что из тайника, которые я рассматривала той ночью — яркие, живые, с глубиной внутри.

Я перебрала их, касаясь пальцами каждого. Один — холодный, гладкий, как речная галька. Другой — тёплый, будто только что из рук мастера. Третий — с неровной поверхностью, шершавый, как сосновая кора. Выбрала несколько.

Один — самый сильный, с тёмно-синим камнем, в котором переливались искры, как звёзды в ночном небе, — я надела на шею поверх рубашки. Камень улёгся в ложбинке между ключиц, холодный, но быстро нагревающийся от тела. Ещё один — защитный, для дома, плоский, с выцарапанными рунами, положила в глубокий карман юбки. Два браслета — кожаные с металлическими вставками, тяжёлые, с мелкими колокольчиками, которые при движении издавали едва слышный звон — для ворот и калитки. И маленькую подвеску — похожую на коготь неизвестного зверя, выточенный из тёмного камня — на конюшню.

Потом спустилась вниз, позвала Жерара. Половицы в гостиной были натёрты до желтизны, и на одной из них, прямо у дивана, чернело давнишнее пятно, которое ничем не выводилось.

Он лежал на диване, бледный, под глазами залегли синие тени, губы сухие, но бодрый — взгляд ясный, не замутнённый. Повязка на боку чуть пропиталась розоватым.

— Жерар, — сказала я, показывая амулеты — разложила их на краю дивана, на одеяле, в котором он укрывался. — Я хочу поставить защиту. Вы поможете?

Он приподнялся, опираясь на локти, и я увидела, как побелели его костяшки от напряжения. Глядя на амулеты с уважением, он даже присвистнул тихо, одними губами.

— С такими — да. — Он помолчал, разглядывая каждый. — Но мне нужно... силы немного осталось. Если объясните, как развесить, я направлю. Голосом, жестом — смогу. А руками — не сегодня.

Мы обошли усадьбу. Жерар, опираясь на мою руку — тяжело, всем весом, так что я чувствовала, как он бережёт раненый бок, — проверял места для амулетов. Шли медленно. Снег хрустел под ногами, мороз щипал лицо, и пар валил изо рта. На воротах — браслет, обмотали вокруг столба, и колокольчики зазвенели, будто засмеялись. На калитке — второй, закрепили на внутренней стороне, чтобы снаружи не видно было. На крыльце — маленький оберег, положили прямо под половицей, где обычно лежал коврик. На конюшне — подвеска, повесили на гвоздь над дверью, рядом с подковой. На окнах первого этажа — по простенькому амулету, которые выпали из стены: по одному на каждое окно, на подоконник, на южную сторону рамы.

— Теперь, если чужой попытается войти, — объяснял Жерар* останавливаясь отдышаться и морщась от боли. Голос его был тихим, прерывистым, но чётким. — Защита его задержит. Не убьёт, но впустит не сразу. Будет ходить кругами, не замечая, что уже прошёл мимо. И мы почувствуем — звон, или тяжесть в груди, или... кто как. Я почувствую.

— Хватит на всех?

— Пока да. — Он перевёл дух, глядя на заснеженное поле за оградой. — Если нападут с магией — слабее. Но люди графа не маги, это ясно. У них другая сила. Золото и злоба.

Мы закончили к вечеру. Солнце уже село, небо за окнами стало тёмно-синим, почти чёрным, и на нём проступили первые звёзды. Жерар совсем ослабел — его трясло мелкой дрожью, лицо стало серым, и он не мог стоять без моей поддержки. Бенедикт уложил его обратно на диван, поправил повязку, напоил снотворным — из маленькой тёмной бутылочки, от которой пахло валерианой и чем-то горьким.

Я сидела в гостиной, разбирая оставшиеся амулеты. Свечи на столе горели неровно, одна из них коптила, оставляя чёрный след на подсвечнике. В углу тикали часы — старые, с маятником и кукушкой, которая уже несколько лет не вылетала. Я перебирала амулеты, перекладывая их с места на место, когда в комнате похолодало — быстро, как будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь.

— Видел, — сказал Вильгельм. Он появился у камина, серый, полупрозрачный, с мерцающими краями силуэта. — Люди графа. Я их ещё утром заметил, да не понял сразу. Стояли на опушке, у старой сосны. Смотрели в сторону усадьбы. Я думал — охотники.

— Ты мог предупредить! — вспылила я. Голос мой сорвался, я сама не ожидала от себя такой резкости. Сжала в руке холодный амулет, чтобы успокоиться.