Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 3)

Голос мой иногда срывался, иногда становился совсем ровным, почти чужим. Я смотрела то на свои руки, лежащие на столе, то на лица слушающих. Говорила долго — так, что чай в кружке остыл, а дрова в камине прогорели почти дотла, оставив оранжевые угли, которые тихо шипели и оседали пеплом.

Они слушали молча. Жанна крестилась обережным кругом — водила пальцем по воздуху, шепча что-то себе под нос, и её губы двигались беззвучно, как у молящейся. Жерар хмурился — складка залегла между бровей, пальцы сжались в кулак, он не смотрел на меня, уставился в угол комнаты, где висела старая карта в потёртой рамке. Астер плакала — тихо, не вытирая слёз, они текли сами по себе по щекам, и она не издавала ни звука, только время от времени шмыгала носом. Мирк сидел, опустив голову; он не шевелился, и я не знала, спит он или просто не хочет показывать лицо.

Когда я замолчала, в комнате было слышно только дыхание и редкие щелчки углей в камине. Свечи на столе оплыли, некоторые догорели почти до конца, и свет стал желтее, тревожнее.

— Значит, вы не Анна? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись как струна, и её бледное лицо в полумраке казалось фарфоровым. Голос прозвучал резко, может, резче, чем она хотела.

— Я Анна, — ответила я. — И та, и другая. Две жизни в одной. Теперь я — это всё вместе.

— А что будет теперь? — спросил Эрик из темноты у двери. Он говорил тихо, почти шёпотом, и я не видела его лица — только силуэт, светлые волосы и блеск глаз.

Я посмотрела в окно. За толстыми стёклами, в проёме тяжёлой рамы, падал снег — крупный, влажный, он ложился на карниз, на подоконник, на тёмный лес за усадьбой, который начинался сразу за конюшней. На небе только начали проступать звёзды — сначала одна, самая яркая, над восточным краем, потом ещё и ещё, робкие, бледные, словно они тоже боялись показаться.

— Теперь будем жить, — сказала я. — Жить и ждать. Меня призвали сюда не просто так. Рано или поздно станет ясно, зачем. — Я взяла остывшую кружку, отпила глоток — травяной чай, горьковатый, с мятой и чем-то ещё, неуловимым. — А пока… пока я благодарна вам. Что вы моя семья. Что вы есть.

Жанна всхлипнула и отвернулась к камину, делая вид, что поправляет поленья.

Ночью, лёжа в кровати, я сжимала амулет на груди — холодный металл, нагревающийся от моего дыхания, с острым краем, который впивался в ладонь, и думала о том, что моя жизнь в другом мире была пустой. Как комната без мебели — есть стены, есть окна, но не на чем взгляду задержаться. А здесь — полной. Людей, забот, надежд. Даже страхов — но они были живыми, не темными. И, может быть, в этом и был смысл. Не в геройствах, не в великих делах, а просто — чтобы тебя ждали внизу, в гостиной, с тревогой в глазах.

Вильгельм не пришёл в ту ночь. Я лежала, глядя в потолок — тёмные балки, пучки сухих трав, щель, в которую пробивался лунный свет. Прислушивалась. Тишина. Ни холодка у изголовья, ни шороха, ни присутствия. И я была этому рада. Мне нужно было побыть одной. Переварить. Уложить две жизни в одну голову, два сердца в одну грудь. Ко всему привыкнуть. И, кажется, я начинала.

Глава 2

Утро выдалось морозным, но ясным. За ночь снег перестал идти, и солнце, редкий гость в этом году, заливало усадьбу холодным золотым светом. Снег на крышах сверкал так, что больно было смотреть, с карнизов свисали длинные сосульки, кое-где уже начавшие капать — редкие звонкие капли падали в сугробы, оставляя маленькие кратеры. Я спустилась вниз, чувствуя непривычную лёгкость — память вернулась, и хотя груз двух жизней давил на плечи, внутри наступила странная ясность. Деревянные ступени скрипели под ногами привычно, но сегодня этот скрип не раздражал, а успокаивал.

— Госпожа, — Жерар встретил меня в холле, уже одетый в свой потрёпанный тулуп — серый, заношенный, с заплаткой на правом рукаве и с вытертым мехом на вороте. — Мы с Эриком пойдём силки проверить. Дня три не ходили, пора. — Он говорил буднично, спокойно, теребил в руках верёвку, которую собирался взять с собой.

— Осторожнее, — сказала я, и внутри шевельнулась тревога — холодная, липкая, как утренний туман над прудом. — Лес есть лес.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся он. Улыбнулся коротко, по-своему, только уголками губ, и махнул рукой. — Мы быстро.

Эрик вышел следом, перекинув через плечо верёвку — грубую, пеньковую, сложенную в бухту, — и прихватив один из ножей, тот самый, с потёртой кожаной рукояткой и маленькой зазубриной на лезвии. Я смотрела в окно, как они уходят по тропе, протоптанной Мирком к опушке. Белый снег — такой яркий, что рябит в глазах, тёмные фигуры — две, шагающие одна за другой, чёрные ветви деревьев — голые, скрюченные, похожие на старческие пальцы. Картинка как из книжной иллюстрации — и какая-то зловещая. Я поёжилась, хотя в холле было тепло от натопленной печи.

Я заставила себя отойти от окна и заняться делами. Жанна уже хлопотала на кухне — гремела чугунками, стучала ножом по доске, пахло оттуда луком и чем-то мясным, чем-то горячим, что томилось в печи. Астер с Ольнарой перебирали крупу — сидели за маленьким столиком в углу, и перед ними стояли две миски: с полной и пустой. Пальцы Астер быстро перебирали зёрна, отбрасывая соринки и мелкие камушки в щепотку. Агнесса штопала очередную рубаху — мужскую, серую, склонившись низко, так что свет падал ей прямо на затылок, на гладко зачёсанные волосы. Всё было как обычно. Только тишина казалась плотнее, чем вчера, и я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь — не крикнут ли с улицы.

Часа через два я услышала крик.

— Помогите! Открывайте! — Голос был хриплый, срывающийся, не сразу я узнала в нём голос Жерара — обычно спокойного, насмешливого, а теперь полного боли и отчаяния.

Я выбежала на крыльцо, на ходу запахивая платок, который даже не успела завязать. По тропе, шатаясь, шли двое. Жерар почти тащил на себе Эрика — у того рубаха на плече набухла тёмным, мокрым, кровь капала на снег, оставляя яркие алые пятна на белом, и он сильно хромал, подволакивая левую ногу. Сам Жерар держался за бок рукой, прижимая её к телу, и между пальцев сочилась кровь — тонкими струйками, стекавшими вниз по штанине, на валенки.

— Астер! Жанна! — закричала я. — Бенедикта сюда! — Голос мой прозвучал резко, незнакомо, я не узнала его в тот момент.

Вдвоём с Мирком — он выскочил откуда-то сбоку — мы подхватили раненых, затащили в дом. Эрик охнул, когда я взяла его под здоровую руку, лицо его было белым как полотно, на лбу выступила испарина. Жерар стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Бенедикт уже бежал навстречу с сумкой лекаря — кожаная сумка, потёртая у застёжки, из которой торчали бинты и пузырьки, лицо его было сосредоточенно-испуганным.

— В гостиную, на диван! — скомандовал он. — Агнесса, воды и побольше! Жанна, чистое бельё, самое мягкое!

Я помогала уложить Эрика — он тяжело опустился на подушки, застонал, когда подушка пришлась под раненое плечо, зубы его были стиснуты, но сознания он не терял, только смотрел в потолок быстро моргая. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё любимое, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками — и откинулся назад, зажмурившись. Астер уже разрывала его рубаху — ткань трещала, пуговицы отскочили и покатились по полу, — открывая длинную рваную рану на боку. Рана была неглубокая, но широкая, края неровные, и кровь из неё текла ровно, без толчков.

— Не стрела, — прохрипел Жерар, морщась от боли. Голос у него был сухой, как щепки. — Ножом. В засаду попали. — Он не открыл глаза, говорил сквозь зубы, и рука его бессильно повисла на подлокотнике.

— Кто? — спросила я, помогая Бенедикту разматывать бинты. Они были из грубого полотна, домашнего, с неровными краями, и под ними скопилась запёкшаяся кровь, которая присохла к коже.

— Не знаем, — ответил Эрик. Голос его дрожал, но он старался держаться, говорил отрывисто, как солдат на докладе. — Четверо. В масках — чёрные платки до половины лица. Ждали у тропы, где силки стоят. За кустами. — Он замолчал, перевёл дыхание, и я увидела, как побелели его костяшки на кулаке.

— Если бы не Эрик, — добавил Жерар, чуть повернув голову в его сторону. — Меня бы зарезали. Первый удар в спину. Я не видел. Он заслонил — сам подставился. Я успел выхватить нож, одного ранил, в руку, кажется, остальные отступили. — Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Эрика, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела между ними.

— Они не добивали? — нахмурился Бенедикт, промывая рану Эрика холодной водой из кувшина. Эрик зашипел, выгнулся на диване, вцепившись в сложенный плед.

— Нет, — Эрик поморщился от жжения, когда Бенедикт стал прижигать рану настойкой — в воздухе запахло спиртом и горькими травами. — Как поняли, что мы можем отбиться, так и ушли. Бросили своего раненого — тот побежал следом, руку прижимал. Словно... словно проверить хотели.

— Или напугать, — тихо сказал Жерар. Бенедикт теперь возился с его раной, и Жерар дёрнулся, когда игла вошла в кожу — лекарь накладывал швы, быстрыми, привычными движениями.

Я смотрела, как Бенедикт обрабатывает раны, и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Не горячая — такая, от которой холодеют кончики пальцев и становится очень тихо в голове. Нападение на моих людей. На моей земле. Руки мои, когда я взяла чашку с водой для Эрика, не дрожали.