Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 2)

Работа не менялась. Я стала старшим специалистом, потом ведущим. Зарплата выросла, но и ответственность тоже. Прибавились ежемесячные совещания по понедельникам в восемь утра, отчёты на подпись, планёрки, на которых надо было что-то докладывать. Начальник, Сергей Викторович, мужик лет пятидесяти, всегда в серых рубашках с коротким рукавом, с вечно недовольным выражением лица — брови домиком, губы сжаты. Он не кричал — он методично, со скучающим видом, разбирал твою работу по косточкам, показывал ошибки жёлтым маркером прямо в распечатках, требовал переделывать. От его голоса, ровного и усталого, у меня сжималось под ложечкой. Меня это угнетало, но я терпела. Куда денешься? Ипотека не ждёт.

Были попытки уйти. Подавала резюме на разные сайты, переписывала его по десять раз, то добавляя, то убирая строчку про знание английского на уровне Intermediate. Ходила на собеседования — в незнакомые офисы в центре, где администраторы в ресепшенах предлагали подождать на диванчиках из искусственной кожи. То зарплата меньше, то коллектив странный — в одной фирме на собеседовании спросили про семейное положение, а потом долго смотрели на мои руки, нет ли кольца. То добираться три часа с двумя пересадками. Я привыкла к своему месту — к своему столу в углу опенспейса, к своей кофейной кружке с надписью «Самый лучший начальник», к своему пути от дома до офиса: двадцать минут на маршрутке, через шесть остановок, потом десять пешком мимо продуктового, где я всегда покупала свежий хлеб — тёплый, в бумажном пакете, который я сминала на обратном пути.

Мне было тридцать. Тридцать два. Тридцать четыре. Возраст, который в соцсетях называют «критическим», но я не чувствовала никакого кризиса. Я просто плыла по течению, как щепка. День за днём, неделя за неделей. Одни и те же ритуалы: будильник в семь двадцать, душ, кофе с молоком, поиски второй носки, маршрутка, офис, обед на кухне с коллегами — разговоры о погоде и о том, что шеф опять не в духе. Потом вечер — домой, Кузя трётся о ноги, ужин из того, что быстро разогреть, сериал, ночь.

Чем я занималась? Читала — много, всё подряд. От любовных романов в мягких обложках, купленных в переходе метро, до научпопа с гладкими страницами и меловыми иллюстрациями. Смотрела сериалы — по вечерам, под плед, с Кузей на коленях, когда он засыпал и тяжелел, как мешок с мукой. Иногда выбиралась в театр — одна, потому что подруги то заняты, то не хотят, то не на что купить билет. Сидела в партере, в темноте, рассматривая сцену и людей вокруг — пары, держащиеся за руки, матерей с дочками-подростками, пожилых дам с программками в руках. Раз в год ездила к маме в другой город — на поезде, нижняя полка, шесть часов, с книжкой и пакетом яблок. Мы пили чай из маминых чашек с золотой каёмкой, смотрели телевизор — она любила сериалы про любовь и ток-шоу про здоровье, говорили о погоде и ценах на продукты. О важном мы не говорили никогда.

Мама старела. Я видела это каждый приезд — новые морщины вокруг глаз, на шее, на руках, новые пятна на кухонных полотенцах, которые она перестала менять вовремя. Новая усталость в глазах — такая глубокая, что казалось, смотрит не на меня, а сквозь. Она всё ещё работала, хотя могла бы уже на пенсию: в её бухгалтерии то реорганизация, то не хватает стажа, то она сама боится остаться дома одна. «Надо, дочка, надо», — говорила она, разливая чай по чашкам. Я предлагала ей переехать ко мне, она отказывалась: «У тебя однушка, тесно». Я знала, что дело не в тесноте. Она боялась навязаться. Мы обе боялись.

Может, я была плохой дочерью. Может, я была плохой вообще — для всех. Для себя — точно. Я никогда не думала о смерти. Не в том смысле, что не боялась — просто не думала. Дни тянулись, и казалось, что так будет всегда. До бесконечности. Серое небо, серые дома, серая жизнь. Иногда я ловила себя на том, что забываю, какой сегодня день недели. Мне казалось, я превращаюсь в мебель — часть своей однушки, такая же незаметная, как ламинат, уложенный пять лет назад.

В последний год что-то изменилось. Я стала чаще смотреть в окно. Долго стоять у подоконника, прижав ладони к холодному стеклу, и думать. О чём? Ни о чём. Просто смотреть на вечерний город, на жёлтые квадраты окон напротив, на огни фар внизу, на людей, которые куда-то спешат под фонарями. Они были такими же, как я. Или нет? Может, у была цель, смысл, семья, кто-то, кто ждёт их в этих квадратах света?

Я завела дневник. Купила толстую тетрадь в кожаном переплёте — красивую, дорогую, с тиснением и ляссе, такую, какую никогда не покупала. Писала от руки, шариковой ручкой с синими чернилами, корявым почерком, который становился всё мельче от усталости. О том, что на работе опять сделали выговор за опоздание на десять минут. О том, что Кузя нагадил в тапки — в левый, стоптанный, уже заклеенный суперклеем. О том, что сегодня в маршрутке кто-то наступил на ногу и не извинился — зато громко говорил по телефону, и я узнала слишком много о его кредитах. О пустоте, которая росла внутри, заполняя всё пространство, как грунтовая вода под полом.

В последнюю неделю мне снились странные сны — карета, снег, усадьба, свечи. Каждую ночь одно и то же. Я просыпалась с мыслью, что где-то есть другая жизнь. Другая я. Хотелось туда — в сон, как ни странно. Я стала бояться засыпать от того, что снится, и одновременно с нетерпением ждать вечера.

И вот я здесь. Я сидела у окна, глядя на снег за стеклом своей комнаты в этом мире, и перебирала воспоминания, как старые фотографии из коробки. Вот я — маленькая, в платье с бантом и белых гольфах, на бабушкиной кухне, где пахнет укропом и оладьями. Вот — с мамой, мы идём по весеннему парку, я держу её за руку, мне лет шесть, и солнце бьёт в глаза, и светлые блики лежат на асфальте. Вот — первый рабочий день, я в новом костюме, в блузке, которая колется, волнуюсь, поправляю воротник перед зеркалом в лифте. Вот — одна, в своей однушке, сижу за столом с распечаткой ипотечного графика — мелкий шрифт, синяя рамка, сумма прописью — и думаю: «Двадцать лет. Двадцать лет я буду должна. А потом?»

А потом меня не стало. Или я стала другой. Я вспомнила момент перехода. Не сон — явь. Было воскресенье, декабрь, поздний вечер. Я шла по улице — от маршрутки до дома, мимо продуктового, закрытого на ночь, мимо голых тополей. Обычный путь, три минуты неспешным шагом. Вдруг голова закружилась так сильно, что земля ушла из-под ног; в глазах потемнело с краёв к центру, как в старом телевизоре при выключении; ноги подкосились, и я почувствовала, как асфальт приближается — холодный, шершавый, с мелкими камушками. Последнее, что я запомнила — чьи-то руки подхватили меня под мышки, не дали упасть. Тёплые, сильные руки. И голос — низкий, вибрирующий, как если бы говорили изнутри земли: «Пора».

Я очнулась в карете. В другом мире. В чужом теле. С чужой памятью, заблокированной заслоном. Всё это время я была собой. И ею. Двумя Аннами в одном теле. Теперь я знала правду. И правда была тяжелее, чем я могла представить. За окном моей комнаты, в усадьбе графа Н., всё так же падал снег, и где-то внизу скрипели половицы под чьими-то шагами. А я сидела, куталась в одеяло и чувствовала, как два потока воспоминаний — здешний и тамошний — текут в одном русле, уже не смешиваясь, но и не разделяясь больше никогда.

Вечером я спустилась вниз. Лестница была крутая, с резными балясинами из тёмного дуба, и я шла медленно, держась за перила — потому что кружилась голова, а может, потому что боялась. В гостиной собрались все — Жанна у камина с вязанием в руках, Мирк у окна, Астер на низкой скамье возле стола, Жерар стоял, опершись локтем о каминную полку, Бенедикт с Агнессой рядом, Эрик у двери, Ольнара в кресле с высокой спинкой, Жак притулился на табурете у стены. Смотрели на меня с тревогой — кто с открытым беспокойством, кто с плохо скрываемым, кто нахмурившись, кто сжав губы. В камине потрескивали дрова, и запах дыма смешивался с запахом сушёных трав, развешанных пучками над столом.

— Госпожа, вы как? — спросила Жанна, откладывая вязание и вставая. — Бледная совсем. Выглядите так, будто неделю не ели. — Она шагнула ко мне, протянула руку, словно хотела потрогать лоб.

— Всё хорошо, — сказала я. — Я вспомнила. Всё.

Они замерли. Даже дрова в камине, казалось, трещали тише. Жанна опустила руку. Эрик перестал переминаться с ноги на ногу. Бенедикт положил ладонь на плечо Агнессы, и та вздрогнула.

— Всё? — переспросил Жерар. Голос у него был тихий, непривычно тихий для него — без обычной насмешливой нотки, без хрипотцы.

— Всё. Я знаю, кто я. Откуда пришла. И почему я здесь.

Я села во главе стола. Длинный, тяжёлый стол из тёмного дерева, на котором ещё остались следы от ужина — крошки хлеба, пятнышко чего-то тёмного, солонка с крупной серой солью. Взяла кружку с чаем, которую пододвинула ко мне Астер — глиняную, тёплую, с трещинкой на ручке, и посмотрела на своих людей. На тех, кто стал моей семьёй в этом мире. На их лица — разные, но с одним выражением: ждущим.

— Это долгая история, — сказала я. — Садитесь, я расскажу.

И я рассказала. О другом мире, о стеклянных башнях, которые взлетают выше самых высоких шпилей и сверкают по ночам тысячами огней. О железных коробках, что бегают по дорогам без лошадей. О своих людях там — которых почти не было. О своей прошлой жизни, серой и незаметной, где каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. О том, что я была обычным человеком, который никого не спас, ничего не совершил, просто дожил до тридцати с лишним лет в пустоте. О том, что меня призвали сюда — зачем, пока не знаю.