Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 1)
Надежда Соколова
Леди Анна. Вспомнить себя
Глава 1
Следующие сутки я почти не выходила из своей комнаты. Сказала Астер, что нездоровится, велела никого не пускать, приносить только чай и не беспокоить. Голос у меня был ровный, спокойный — я давно научилась не показывать слабость.
Они поняли. Жанна принесла кашу ещё горячей, в глиняной миске, прикрытой полотенцем, молоко в кувшине, ломти хлеба на деревянной дощечке, поставила всё на столик у двери и бесшумно ушла. Астер заглянула раз — поправить свечи на комоде и бегло взглянуть на меня, прикусив губу, но ничего не спросила. Я сидела у окна, закутавшись в шерстяное одеяло с потёртой каймой, и смотрела в снежную мглу за стеклом, а внутри меня разворачивалась чужая жизнь. Моя жизнь. Та, что осталась за гранью.
Я родилась в конце восьмидесятых, в городе, который назывался тогда Свердловск, а стал Екатеринбургом, когда мне было три года. Эту смену названия я запомнила смутно — помню, как бабушка ворчала на кухне, помешивая ложкой чай в гранёном стакане: «Опять всё переименовывают, как будто от этого жизнь лучше станет». Тогда она жила с нами, в двушке на первом этаже хрущёвки, и пахло от неё яблочными пирогами и старыми книгами.
Бабушка по маминой линии была учительницей русского и литературы. Она привила мне любовь к чтению — не назиданиями, а тем, как сама касалась книжных корешков, как перелистывала страницы, шевеля губами. По вечерам, лёжа рядом на продавленном диване, она читала мне вслух. Я была благодарна ей за это — именно книги стали моим главным убежищем в детстве. Убежищем от всего, что творилось за дверью комнаты.
Родители развелись, когда мне было семь. Я помнила этот год слишком хорошо — крики по ночам, которые пробивались даже сквозь подушку, зажатую ушами; мамины слёзы по утрам, когда она красилась перед зеркалом и размазывала тушь; папин уход с одним чемоданом. Потёртый, серый чемодан на колесиках, одно из которых скрипело. Он забрал только свои вещи и фотографию, на которой мы были втроём — на море, в Сочи, за год до развода, и я там ещё совсем маленькая, в жёлтой панамке, а родители улыбаются по-настоящему, не так, как потом. Больше я его почти не видела. Он звонил раз в месяц, потом раз в полгода, потом перестал. Говорят, уехал куда-то на север — то ли в Сургут, то ли в Нижневартовск — женился, завёл новую семью. Я не знаю. Я перестала ждать звонков где-то в четвёртом классе, когда перестала просыпаться от того, что телефон молчит.
Мама работала экономистом на заводе. Её вечно не хватало — на родительские собрания, на праздники, на простые разговоры по душам. Квартира после развода стала ещё тише, только бабушка шаркала по коридору. Мама возвращалась поздно, сбрасывала ботинки в прихожей, вешала пальто на плечики и долго стояла на кухне — одна, при свете маленькой лампы под навесным шкафом. Она уставала и злилась, срывалась на мне за разбросанные тетрадки или немытую чашку, потом извинялась, плакала. Я быстро научилась не мешать. Делать уроки тихо, убирать за собой, не задавать лишних вопросов. Тихая, незаметная девочка с хорошими оценками и никаких проблем — такой меня видели учителя. На самом деле я просто пряталась. В книгах, в выдуманных мирах, в тишине собственной комнаты, где за окном шумели старые тополя.
Школа. Первая — неподалёку от дома, через двор, мимо гаражей и песочницы. Я училась средне: четвёрки, иногда пятёрки по литературе и истории, тройки по математике и физике. Учителя говорили в четверти: «Способная, но ленивая». Я была согласна. Мне было лень — или страшно? — высовываться. Поднимать руку, отвечать у доски, когда все смотрят. Я лучше писала сочинения в тетради в клеточку, корявым почерком, но длинно, подробно, с ненужными запятыми.
Друзей почти не было. Одна подруга в началке — Светка из параллельного класса, с косичками и смехом, похожим на рассыпающиеся бусы. Потом её перевели в другую школу — в лицей при университете, и мы медленно отвыкли друг от друга. В старших классах я держалась особняком — не из гордости, просто не умела вписываться в компанию, где обсуждали мальчиков, косметику и дискотеки. На переменах я сидела на подоконнике в конце коридора, читала фэнтези, слушала рок на старом плеере, рисовала в тетрадках странных существ — то ли эльфов, то ли демонов, то ли просто свои тоска и одиночество. Меня считали странной. Может, так оно и было.
Окончила школу без особых успехов. Аттестат пестрел четвёрками, две тройки. Поступила в университет на экономический факультет — мама настояла: «С экономическим не пропадёшь». Я помню, как заполняла заявление: ручка скользила, в окне приемной комиссии было солнечно и пыльно. Мне было всё равно. Я хотела на филологию, но спорить не стала — сил уже не оставалось.
Университетские годы прошли серой лентой. Лекции в старом здании на проспекте Ленина, где пахло мелом и сухими половицами. Семинары по макроэкономике и бухучёту, где я смотрела в окно на троллейбусы. Сессии, которые я сдавала без троек, но без блеска. Подработки — сначала промоутером на улице, раздавала листовки в мороз, в китайских пуховиках; потом оператором в колл-центре, где голос становился чужим, пластиковым; потом помощником бухгалтера в маленькой фирме, где пили чай с сушками и обсуждали начальника. На третьем курсе начала жить одна — сняла комнату в общаге, в бетонной коробке, где по ночам кто-то гулял за стенкой; потом крошечную студию на окраине, на Уралмаше, с продавленным диваном и видом на серые панельки. Мама помогала, сколько могла, переводила иногда тысячу-другую, но я старалась не просить. Сама готовила макароны с тушёнкой, сама гладила блузки на собеседования.
Никаких бурных романов. Один парень на первом курсе — Сергей, старше на два года, с филфака. Встречались полгода, он хотел «ближе познакомиться», всё время тянул руки, я не была готова. Разбежались. Потом был одногруппник Денис — милый, добрый, но скучный. Ходили в кино, он угощал попкорном, целовал в щёку на прощание. Расстались мирно, он нашёл другую, кажется, с педагогического, с русыми кудрями. Я осталась одна. Сидела в студии вечерами, заваривала чай в кружке с отбитым краем, включала ноутбук и листала ленту, не видя ни строчки.
После университета устроилась в компанию, которая занималась оптовой торговлей стройматериалами. Офис в промзоне, где-то возле Кольцово, пластиковые столы, кондиционер, который вечно дул в спину. Начинала с помощника, доросла до специалиста — за четыре года, без боя, без амбиций. Работа была нудная: таблицы в Excel, отчёты в 1С, сверки с поставщиками, переговоры по телефону с равнодушными голосами. Каждый день — одно и то же. Утром в офис на переполненном автобусе, вечером домой, в темноту. Выходные — уборка, продукты в ближайшем супермаркете, иногда кино с подругами (теми самыми, которых я почти не видела).
Подруг было немного. Ира с универа — вышла замуж за однокурсника, родила двойняшек, отдалилась сначала в декрет, а потом навсегда. Лена с работы — весёлая, громкая, с красным лаком на ногтях и громким смехом, но какая-то чужая. Мы ходили в кафе напротив офиса, болтали о пустяках — о скидках, о начальнике, о том, кто к кому подкатил в отделе продаж. Но настоящей близости не было. Я никому не рассказывала, как мне одиноко. Никому не жаловалась, что вечерами смотрю в потолок своей студии на седьмом этаже, слушаю гул соседского телевизора и думаю: «Неужели это всё?»
Когда мне было двадцать пять, умерла бабушка. Мама позвонила в субботу утром, я как раз кипятила чайник. Сказала коротко: «Приезжай». Голос сухой, без слёз. Я приехала на такси — снег, пробки, паника в груди. Бабушка лежала в гробу в той самой двушке на первом этаже, и она совсем не была похожа на ту женщину, что учила меня читать и ворчала на переименования. Жёлтое, чужое лицо, и руки сложены, как чужие. Мама плакала на кухне, гремя посудой, а я стояла и не могла выдавить ни слезинки. Просто смотрела на бабушкины седые волосы, которые она всегда прятала под краской. Потом, уже дома, в своей студии, на продавленном диване, я плакала три часа подряд. О бабушке. О маме. О себе — о той молчаливой девочке, которая так и не научилась говорить вслух.
В двадцать семь я взяла ипотеку. Маленькая однушка в спальном районе — на Уралмаше, в доме серии 1-464, с тонкими стенами и вечно забитым мусоропроводом. Вид из окна — на такую же панельную девятиэтажку, серую, с облупившейся краской на балконах и чьим-то выцветшим постельным бельём на верёвках. Сделала ремонт сама — сама сдирала старые обои в мелкий цветочек, оставшиеся от прежних хозяев; клеила новые, виниловые, с выравниванием по лазерному уровню; клала ламинат, коленки болели три дня; выбирала мебель в интернете, часами обновляя страницы с распродажами. Впервые в жизни у меня был свой угол. Я завела кота — рыжего беспородного, с порванным ухом и без хвоста, подобрала на улице возле мусорных баков в промозглый ноябрь. Назвала Кузей. Он спал у меня на подушке, сворачиваясь калачиком у макушки, мурлыкал так громко, что вибрировало в ушах, и я почти чувствовала себя счастливой — особенно по вечерам, когда за окном выл ветер, а на кухне пахло заваренным чаем и дешёвым кошачьим кормом.