Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 7)

— А теперь, — он убрал свиток во внутренний карман, похлопал по нему ладонью и посмотрел на меня почти по-отечески, с той мягкой заботой, от которой у меня опять защипало в носу, — пойдёмте к вашим людям. Им нужно знать.

В гостиной собрались все, кто мог ходить. Жанна стояла у камина, покрасневшая, с мокрыми глазами — видно, плакала недавно. Астер сидела на скамье, обхватив себя руками за плечи. Ольнара выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях, и лицо у неё было торжественное, как на приёме. Жак притулился у двери, теребя край рубахи. Мирк замер у окна, скрестив руки на груди. Бенедикт помог выйти Жерару и Эрику — сам поддерживал каждого, ведя под локоть; лекарь был серьёзен, но в глазах мелькало что-то похожее на надежду. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё, — зажимая бок рукой, и я заметила, как побелели его костяшки. Эрик сел рядом, на низкую скамью, и перевёл дух — лицо у него было бледное, с желтизной, но взгляд ясный. Агнесса держалась в стороне, у стены, за спиной у Бенедикта, но смотрела с надеждой — такой открытой, такой детской, что у меня защемило сердце.

— Мои дорогие, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я стояла перед ними, посреди комнаты, и чувствовала на себе их взгляды — тревожные, выжидающие, полные веры. — Герцог Амиран горт Лорассанар предлагает мне защиту. Отныне я — его дочь. Анна Дартанская-Лорассанар. — Я замолчала, сглотнула ком. — Наши враги — его враги. Наша усадьба — под его защитой.

Тишина. Такая густая, что слышно было, как в соседней комнате прогорела свеча и воск капнул на подсвечник. Потом Жанна перекрестилась обережным кругом — медленно, со всей серьёзностью, — и всхлипнула. Громко, взахлёб, не стесняясь.

— Слава Четверым Ветрам! — воскликнула она, вытирая слёзы кончиком фартука. — Теперь нас не тронут. — Она не договорила, махнула рукой и отвернулась к камину.

— А мы? — спросил Жак из своего угла. Голос у него дрожал, но в глазах горело что-то живое, не детское. — Мы остаёмся? Нас не прогонят?

— Остаётесь, — твёрдо сказала я. Обвела взглядом всех — каждого по отдельности, задерживаясь на лицах, на глазах, на морщинках страха, которые ещё не разгладились. — Вы — моя семья. И никуда не денетесь.

Жерар усмехнулся, держась за бок рукой, и я увидела, как побледнели его губы от боли. Усмехнулся по-своему — коротко, беззлобно, с той иронией, которая никогда его не покидала, даже в лазарете.

— Баронесса... простите, дочь герцога... — Он даже попытался привстать, но Бенедикт надавил ему на плечо, и Жерар не стал спорить. — С вами не пропадёшь. Я это уже понял.

Амиран подошёл к нему, сделал два шага через комнату, обходя стулья. Положил руку на плечо — тяжело, уверенно, как военный.

— Поправляйтесь, — сказал он. Голос его был негромким, но в нём слышалась та самая сила, от которой хотелось выпрямиться. — Вы храбрый человек. Такие мне нужны. — Он перевёл взгляд на Эрика. — И вы тоже.

Они смотрели на него с уважением. На меня — с обожанием. Я вдруг почувствовала, что плачу. Тихо, незаметно — слёзы просто потекли сами собой по щекам, и я не вытирала их, не отворачивалась. Стояла посреди гостиной, перед своими людьми, перед герцогом, и плакала. От облегчения. От страха, который наконец-то отпускал. От этой странной, непривычной, почти забытой уверенности, что всё будет хорошо.

Амиран накрыл мою руку своей — большой, тёплой ладонью, от которой исходило спокойствие.

— Всё будет хорошо, дочка, — сказал он тихо, чтобы слышала только я.

Я кивнула, сглатывая слёзы, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Впервые в жизни — в двух жизнях — я верила, что так и будет.

Ночью, когда портал закрылся — я смотрела, как сияющая арка сжимается, мерцает и гаснет, оставляя после себя запах озона и едва слышный звон в тишине, — и все разошлись по своим комнатам, я стояла у окна в своей спальне и смотрела на звёзды. Они были яркими, холодными, и снег под ними сиял синеватым светом. Где-то далеко на опушке ухнула сова — один раз, второй.

Вильгельм появился из темноты — сначала лёгкое похолодание у левого плеча, потом серый силуэт, знакомый до каждого излома.

— Дочь герцога, — сказал он с лёгкой насмешкой, но без злобы. В его голосе я слышала то, что он пытался скрыть — уязвлённую гордость, может быть, или просто грусть. — Неплохо для девки без памяти, которую нашли в снегу на дороге.

— Не сердись, — попросила я, не оборачиваясь. — Я не предала Дартанских. Клянусь тебе.

— Знаю, — он вздохнул — сделал это по привычке, хотя ему уже двести лет не нужно было дышать. Завис рядом, чуть позади, и я чувствовала холодок от его присутствия, такой же знакомый, как скрип половиц. — Ты сделала то, что должна была. Твои люди в безопасности. Усадьба в безопасности. А имя — это просто имя. Дартанские, Лорассанар... какая разница, если стены помнят.

— Ты остаёшься? — спросила я, всё ещё глядя на звёзды.

— А куда я денусь? — фыркнул он. В этот момент он был похож на рассерженного ворона — нахохлился, набычился, но не улетал. — Я призрак. Мне тут ещё уйму лет торчать. Привык уже. Да и куда я без вас, живых? Скучно.

Я улыбнулась в темноту, в отражение, которого не было видно в чёрном стекле.

— Спасибо, Вильгельм.

— Спи, дочь герцога, — усмехнулся он и растаял. Холодок у плеча исчез, и комната стала обычной — чуть прохладной, тихой, полной ночных теней.

Я легла в постель, укрылась двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — положила руку на грудь, туда, где под рубашкой лежал амулет. Холодный металл нагревался от дыхания. Сжимала его пальцами, слушая, как тихо поскрипывает за окном снег, как потрескивают в печи догорающие угли, как где-то внизу, в большой гостиной, пробили часы — один удар, два, три. Впервые за много дней — за много жизней — я чувствовала себя в безопасности. И, закрывая глаза, я знала: завтра начнётся что-то новое. Но сегодня можно спать.

Глава 4

Утро после подписания договора выдалось хмурым, но на душе у меня было светло. За окнами висело низкое серое небо, снег шёл мелкой крупой, и ветер бросал её в стёкла, заставляя их мелко дребезжать. Но внутри меня разливалось тепло — то самое, от которого не спасает ни печь, ни одеяло. Я спустилась вниз, где Жанна уже хлопотала у печи — гремела чугунками, помешивала что-то в горшке, от которого шёл пар и запах лука, — а Астер накрывала на стол: расставляла глиняные миски, деревянные ложки, ставила в центр солонку с крупной серой солью. Раненые — Жерар и Эрик — спали наверху, в комнате Бенедикта, и лекарь обещал, что к вечеру они встанут, если пить лекарства будут вовремя и не дурить.

— Госпожа, — Астер выглянула в окно, приставив ладонь козырьком ко лбу, и голос у неё был странный — удивлённый и испуганный одновременно. — Там во дворе что-то сияет.

Я вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, защипал ноздри, и я на ходу закуталась в пуховый платок, который всегда висел на крючке у двери. Посреди двора, там, где Мирк ещё затемно расчистил снег широкой деревянной лопатой — оставляя полосу утоптанного, с серым отливом наста, — открывался портал. Не чёрный и пугающий, как в прошлый раз, а сияющий — голубоватый, мерцающий, с переливами, как у мыльного пузыря на солнце.

Из него, словно из рога изобилия, выходили люди. Первыми — двое крепких мужчин в простой, но добротной одежде: серые стёганые куртки, шапки с откидными ушами, рукавицы, перетянутые ремешками. У каждого за плечами — корзина, плетёная, из ивовых прутьев, и ещё по одной в руках. За ними — две женщины в белых передниках поверх тёплых платьев, с рулонами ткани на плечах — тяжёлыми, плотными, перевязанными бечёвкой. Сзади — ещё двое мужчин помоложе, с тюками и мешками.

— Баронесса? — первый мужчина поклонился, сняв шапку. Я увидела его лицо — загорелое, с мелкими морщинками вокруг глаз, русую бороду, аккуратно подстриженную. — Нас прислал герцог Амиран. Примите помощь.

Я опешила. Стояла на крыльце, держась за перила, и смотрела, как они выгружают корзины прямо на снег, на расчищенную Мирком площадку. Корзин было шесть. Я пересчитала — два раза, потому что не поверила глазам.

В них — копчёное мясо, крупными кусками, обёрнутыми в промасленную бумагу; рыба — сушёная, вяленая, с золотистой шкуркой; сыр — жёлтый, плотный, в вощёной корке; масло в глиняных горшочках, залитое сверху тонким слоем соли, чтобы не портилось; мука — белая, тонкого помола, в полотняных мешочках; крупы — гречка, рис, овсянка в отдельных мешочках, перетянутых верёвочками; сушёные фрукты — яблоки, груши, курага, чернослив, нанизанные на нитки; орехи — грецкие, лесные, в холщовом мешке; мёд — в деревянной кадушке, с застывшими восковыми сотами сверху. Отдельно — мешок соли, крупной, сероватой, и мешок сахара-песка.

Таких продуктов в моей усадьбе не видели, наверное, с прошлого века. Я смотрела на них и не могла вымолвить ни слова. Жанна, вышедшая следом, перекрестилась широким обережным кругом. Астер приоткрыла рот и так и стояла, не закрывая.

— Это всё нам? — выдохнула Астер. Голос у неё был тонкий, почти детский.

— Всё вам, — кивнул мужчина. Говорил он ровно, без заискивания, будто разносчик на рынке, но в глазах у него плясали смешливые искры. — И ещё ткани. Герцог сказал, что у вас хорошая швея. Пусть шьёт.