Надежда Соколова – Леди Анна. Вспомнить себя (страница 8)

Агнесса уже стояла рядом с рулонами, прижимая руки к груди, как образ к сердцу. Она вышла из дома следом за Жанной, неслышно, босиком по снегу не пробежишь, но я не заметила, когда именно. Ткани были плотными, тёплыми, благородных оттенков — тёмно-синий, густой, как вечернее небо; бордовый, с отливом, как вино на свету; зелёный, лесной, глубокий. И несколько отрезов тонкого льна — кремового, мягкого, полупрозрачного почти — на рубахи и бельё.

— Это же... это же дорогое сукно, — прошептала Агнесса. Пальцы её дрожали, когда она дотронулась до синего рулона. — Я такое только на рынке в столице видела, и то издали. Наше деревенское... такое в десять раз грубее будет.

— Герцог сказал, что его дочь должна одеваться достойно, — ответил мужчина и поклонился мне — в пояс, с достоинством, как старому знакомому. — А ещё вот, — он полез за пазуху, достал небольшую шкатулку из тёмного дерева, с резной крышкой и медным замочком, которую держал под мышкой, — пуговицы, нитки, иголки, ножницы. Всё, что нужно для шитья.

Я открыла шкатулку. Замок щёлкнул, крышка откинулась. Внутри, на чёрной бархатной подкладке, лежали серебряные пуговицы с гербом Лорассанаров — каждая размером с лесной орех, с гравированным дубовым листом и короной. Катушки крепких ниток — чёрных, белых, серых, синих — аккуратно разложены в отделениях. Иголки в игольнице из синего бархата — разные, от толстых, швейных, до тончайших, для вышивки. Маленькие ножнички с фигурными ручками, похожими на хвост золотой птицы. И несколько катушек золотого шитья — блестящая металлическая нить, туго намотанная на деревянные сердечки, — для вышивки.

— Это слишком, — сказала я. Голос прозвучал глухо, даже для самой себя. Ком застрял в горле.

— Герцог так не считает, — улыбнулся мужчина. Улыбнулся открыто, по-простому, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Он велел передать, что это только начало. К весне пришлёт строителей и плотников — дом надо укреплять, крышу на конюшне перекрывать, забор ставить новый. А пока — пусть усадьба живёт.

Люди герцога помогли занести корзины и тюки в дом — носили в кладовую, небольшую каморку за кухней, с каменным полом и толстыми стенами, где всегда было холодно, как в погребе. Ставили аккуратно, пересчитывали, укладывали. Жанна предусмотрительно освободила там место — переставила старые запасы на другие полки, смела паутину с потолка. Потом люди поклонились — все вместе, как на смотру — и ушли обратно в портал, который тут же закрылся, свернувшись в мерцающую точку и исчезнув со щелчком, эхом прокатившимся по двору.

Мы стояли посреди кухни — я, Жанна, Астер, Ольнара, Агнесса, выглянувшие из гостиной Жак с Мирком, — и смотрели на богатство, которое свалилось на нас с небес. На полу, на столах, на лавках — корзины, тюки, мешки, рулоны. Кухня пахла тканью, мясом, сыром и деревом.

Жанна первой пришла в себя. Выдохнула шумно, упёрла руки в бока, оглядела подношения хозяйским взглядом.

— Ну, девки, за работу! — Голос у неё был командный, но в углах глаз блестели слёзы. — Астер, ставь мясо тушиться — вон тот кусок, что пожирнее, и луку побольше! Ольнара, режь хлеб, я сейчас кашу с маслом сварю, из новой крупы, а то старая уже с душком. — Она уже гремела горшками, поправляла угли в печи. — Госпожа, вы не обедали ещё?

— Не обедала, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Голос дрогнул, и я кашлянула, чтобы скрыть. — Спасибо, Жанна.

— Не мне спасибо, — она усмехнулась, обернувшись от печи, и в этой усмешке было что-то материнское, тёплое. — Это ваш новый папенька постарался. Мы уж как-нибудь, а отблагодарим. Работой, верностью, любовью.

Я поднялась к себе, чтобы побыть одной. Лестница скрипела привычно, но в этом скрипе я слышала теперь не пустоту, а дом. Дверь в спальню была приоткрыта, и слабый свет падал на половицы. Я села на кровать, не снимая платка.

Вильгельм появился почти сразу — сначала холодок у виска, потом серый силуэт, бесформенный, с бледными глазами.

— Щедр твой приёмный отец, — заметил он. В его голосе не было зависти, скорее, сухое, мужское признание факта. — Я таких подарков за двести лет не видывал. Даже в лучшие времена Дартанские так не жили. — Он облетел комнату, глянул на шкатулку с амулетами, на стопку книг в углу.

— Он хороший человек, — сказала я.

— Хороший-то хороший, — призрак хмыкнул, как старый ворон, склонив голову набок. — Но и себе не дурак. Теперь весь край знает, что баронесса Дартанская под защитой герцога Лорассанара. Харасские поджали хвосты.

— Думаешь, отстанут? — спросила я, сжимая пальцами край одеяла.

— Не отстанут, но теперь будут думать дважды. — Он качнулся в воздухе, полупрозрачный, невесомый. — А это уже победа. Напугать они могли, теперь испуганы сами.

Внизу запахло мясом — густым, наваристым, с лавровым листом и чёрным перцем, — и я спустилась. Ноги сами понесли меня на этот запах, как когда-то в детстве к бабушкиным пирогам.

За столом уже сидели все — и раненые (Бенедикт разрешил им спуститься, взяв с него слово, что после обеда они сразу лягут обратно, и даже пригрозил снотворным), и здоровые. Жерар сидел в своём кресле у камина, бледный, с тёмными кругами под глазами, но улыбался. Эрик устроился на лавке, придерживая перевязанную руку, и жадно вдыхал запахи. Жак с Мирком заняли свои места у окна. Жанна, раскрасневшаяся от печи, подавала на стол.

На столе дымилась каша — рассыпчатая, с масляными подтёками и мелкими кусочками шкварок, от неё поднимался пар, оседавший на деревянной поверхности. Тушёное мясо с овощами — морковью и прошлогодней репой, плавающее в густой коричневой подливке, от которой текли слюни. Свежий хлеб — пышный, с хрустящей коркой, лежал на доске. Сыр — жёлтый, упругий, нарезанный тонкими ломтями. Мёд в плошке — густой, янтарный, с мелкими пузырьками.

— Как в сказке, — сказала Ольнара, с благоговением глядя на еду. Она сидела на краю стула, выпрямив спину, и даже руки держала на коленях, будто боялась притронуться.

— В сказке нам с вами не жить, — ответила я, беря ложку. Оглядела их всех — усталых, бледных после пережитого, но счастливых. — Это забота. Мы должны её оправдать.

— Оправдаем, госпожа, — кивнул Эрик. Голос его был тихим, но твёрдым. — Мы теперь за вас горой. И за герцога — тоже. Он наш теперь.

После обеда Агнесса принялась за ткань. Она разложила рулоны в малой гостиной, на столе, и долго ходила вокруг них, прикидывая, отмеряя верёвочкой, что-то шепча себе под нос. Отмерила, сколько нужно на новое платье мне — два с половиной локтя тёмно-синего сукна, подкладку из тонкого льна, кружево на воротник (но кружево неизвестно где взять, обойдёмся вышивкой). Потом на платья Астер и Ольнаре — по локтю бордового и зелёного. Потом на рубахи мужчинам — мужчинам всем, даже Жанна сказала, что впору бы... Потом Жанна заворчала, что ей и в старом хорошо, нечего на неё ткань переводить, но Агнесса твёрдо сказала: «Всем». И никто не посмел спорить.

Я сидела в гостиной, в кресле у камина, штопая старую салфетку — от нечего делать, просто чтобы занять руки, — когда пришёл вестник от Амирана. Не магический — обычный, на бумаге, сложенной вчетверо и перевязанной чёрной нитью. Принесён он был неизвестно кем — может быть, тем же порталом, может, простым посыльным, которого никто не видел. В письме было несколько строк, выведенных твёрдым, знакомым почерком:

«Надеюсь, помощь дошла. Береги себя. Если что — зови».

Я убрала письмо в шкатулку, где хранила документы. Рядом с договором, с грамотой, с засушенной веточкой, которую когда-то положила туда Астер — на счастье. Закрыла крышку, повернула ключик. Теперь у меня была не только память, но и защита, и будущее.

Ночью, лёжа в кровати, я думала о том, как всё изменилось. Месяц назад я была бездомной девкой без памяти, которую нашли в снегу на дороге. Теперь у меня есть усадьба, которая дышит и слушается. Люди, которые смотрят на меня с доверием и готовы стоять за меня. Покровитель, который стал почти отцом. И две жизни, которые соединились в одну — неразрывно, навсегда, как две нити в тугом узле. За окном падал снег, и где-то на опушке снова ухнула сова. Я улыбнулась в темноту и закрыла глаза.

Глава 5

Вестник пришёл через два дня после того, как Амиран прислал продукты и ткани. Я сидела в малой гостиной с книгой — на этот раз исторической хроникой Эскарана, толстым томом в кожаном переплёте с потёртыми углами, которую нашла в одном из тайников за потайной панелью, — когда в воздухе вспыхнул золотистый шар. Он появился под потолком, размером с детский кулак, замерцал, разросся до яблока, и из него раздался знакомый голос — спокойный, чуть насмешливый, но сегодня без обычной иронии:

— Анна, дочь моя. Через неделю в моём столичном доме состоится торжественный ужин в честь твоего вступления в род Лорассанаров. Будут гости — знатные люди, друзья и союзники. Я представлю тебя обществу. Будь готова. Платье, полагаю, тебе сошьют. Если нужны будут украшения или ткани — пришлю. Жду ответа.

Шар погас, оставив после себя лёгкое мерцание в воздухе — серебристую пыльцу, которая медленно оседала на половицы и таяла, не долетая до пола. В комнате запахло озоном и чем-то ещё — сухими чернилами, дорогой бумагой, едва уловимым мужским одеколоном, который остался после Амирана в прошлый раз.