Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 7)

— Простите, — он закрыл книгу — клацнули медные застёжки — и отложил её на соседний стул, бережно, как спящего ребёнка. — Веланд дал мне почитать на ночь. «Записки садовника из дальнего храма», двенадцатый век, представьте себе. Там описаны способы прививки фруктовых деревьев, которые считались утерянными. Не удержался, взял с собой. За завтраком не решился достать — побоялся, что вы сочтёте меня невежей.

— Напротив, — сказала я, — я ценю людей, которые умеют увлекаться. Только не читайте за едой, глаза испортите.

— Это мне в детстве говорила гувернантка, — усмехнулся он.

В дверях появилась Марта с супницей в руках — фаянсовой, белой с синей каймой, из которой поднимался густой, аппетитный пар. Она поставила супницу на подставку и начала разливать суп по тарелкам — лёгкий, куриный, с зеленью, с мелкими клёцками и кружочками моркови, которые плавали в прозрачном, янтарном бульоне. Запах свежего укропа и петрушки разошёлся по залу, смешиваясь с дымком из камина.

Мы принялись за еду. Я ела медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, и наблюдала за Эвереттом краем глаза. Он ел не спеша, ложку подносил ко рту ровно, без лишней осторожности или, напротив, торопливости, но мысли его, казалось, были далеко. Он смотрел на бульон, но видел, наверное, те строки, которые только что читал — средневековые грядки, привитые ветки, аббатство в осенних туманах. Это было заметно по тому, как он иногда замирал с ложкой на полпути, а потом спохватывался и продолжал есть.

— Ваша библиотека, госпожа Карантар, — сказал он наконец, отодвигая тарелку — в ней осталось только несколько глотков бульона да веточка укропа. — Это нечто удивительное. Я много где бывал, видел разные собрания — и в столице, и в южных княжествах, и даже за морем, в Эранской академии. Но такого… — он покачал головой, и в этом жесте было не вежливое преувеличение, а искреннее изумление. — В столичных архивах нет столько древних свитков. А те, что есть, часто в плохом состоянии, рассыпаются, их боятся трогать. У вас же — словно время остановилось.

— Стазисные поля, — ответила я, отодвигая свою тарелку. — Мои предки позаботились о сохранности. В своё время это стоило огромных денег, но теперь я понимаю, что они были правы. Каждое поколение что-то добавляло, и никто не позволял себе халатности.

— Веланд показал мне медицинские трактаты, — продолжил Эверетт, и в его голосе послышался тот особенный, оживлённый тон, который бывает у коллекционеров, нашедших редкую вещь. — Представьте, полное описание операций при камне в почках с рисунками инструментов. И агрономические записи, где указаны севообороты, которые мы считали изобретением прошлого века. Даже карты, на которых обозначены места, ныне считающиеся потерянными: старые дороги, заброшенные храмы, целые деревни, исчезнувшие с лица земли во время болезней. Это бесценно. В прямом смысле слова. Вы отдаёте себе отчёт, на каком сокровище сидите?

Я кивнула, не комментируя вслух, но внутри что-то шевельнулось — гордость за предков, смешанная с лёгкой тревогой. Похвала была приятна, особенно от человека, который явно разбирался в таких вещах. Но я помнила, что именно библиотека — одна из причин, почему он здесь. И его интерес, искренний и глубокий, не отменял того факта, что мы заключили сделку. Он получит доступ к знаниям, я — его поддержку в свете и защиту для поместья. «Не позволяй себе обманываться», — мысленно сказала я себе, пока Марта бесшумно убирала тарелки. «Восторг перед древними свитками не делает его влюблённым дураком. И ты не влюблённая девчонка».

— Вы не планируете открыть доступ для учёных? — спросил он, берясь за второе. Марта подала запечённую рыбу — сегодня это был сиг, выловленный в Нижнем озере ещё по перволедью, с картофелем, запечённым в мундире, и тушёной капустой с клюквой. Рыба пахла розмарином и лимоном, которые Марта любила так же, как я — корицу. — Это могло бы принести вам не только деньги, но и вес в академических кругах.

— Пока нет, — ответила я, аккуратно отделяя филе от кости. — Сначала нужно разобрать, систематизировать, понять, что именно мы нашли. А потом — возможно. Но под контролем. И не для всех. Я не хочу, чтобы сокровища моего рода растащили по кусочкам безответственные дилетанты.

— Разумно, — он помолчал, прожевал кусок рыбы и отпил воды из стакана. — Веланд сказал, что вы назначили его хранителем. Хороший выбор. Он знает своё дело и, кажется, искренне увлечён.

— Именно поэтому я его и взяла, — подтвердила я, чувствуя удовлетворение от того, что мой выбор одобряет знающий человек. — Такие люди не врут, когда говорят о любви к знанию.

— Такие люди вообще редко врут, — заметил Эверетт. — У них нет для этого времени.

Мы поели в тишине, и на сей раз это было не неловкое молчание, а покой двух людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. За окнами ветер слегка шевелил снег на карнизе, и редкие снежинки срывались с крыши, кружась в солнечных лучах. Камин потрескивал, дрова оседали, и красноватый свет танцевал на потолке.

На третье Марта подала компот из сухофруктов — тёмный, густой, с плавающими ломтиками кураги, чернослива и вяленых яблок — и маленькие пирожные с яблоками, посыпанные сахарной пудрой. Пирожные были ещё тёплыми, только что из печи, и от них шёл сладкий, чуть карамельный дух. Эверетт взял одно, надкусил, и на его губах осталась белая сахарная дорожка, которую он тут же слизнул с непринуждённостью человека, который не боится выглядеть обычным.

Потом он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой — медленно, тщательно — и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались благодарность и какая-то новая, более внимательная оценка.

— Знаете, госпожа Карантар, я думал, что библиотека — это просто повод, — сказал он негромко. — Удобное объяснение для моего визита, тема для разговоров. Но теперь вижу, что это действительно сокровище. И я рад, что мы договорились. Рад, что вы доверили мне доступ к этому.

— Договор есть договор, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без излишней теплоты. — Вы получаете доступ, я — вашу помощь. Всё честно.

— Честно, — повторил он, и в этом слове, сказанном с лёгкой, чуть горьковатой интонацией, послышалось что-то от человека, который редко встречал честность в больших делах. — Редкое качество в наше время. В столице люди говорят одно, думают другое, а подписывают третье. С вами, госпожа Карантар, я чувствую, что могу не тратить силы на расшифровку.

Я не ответила. Сказать «спасибо» было бы неуместно — слишком личное. Сказать «вы правы» — самонадеянно. Я просто кивнула, давая понять, что приняла его слова к сведению.

Он допил компот до дна, поставил чашку на блюдце и откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — тот же знакомый, домашний скрип, который я слышала каждый день. «Удивительно, — подумала я, — как быстро чужой человек становится частью фона. Всего второй день, а его присутствие уже не кажется чем-то необычным».

— Если позволите, после обеда я снова спущусь к Веланду, — сказал он, потянувшись к книге на соседнем стуле и погладив её кожаный корешок. — Он обещал показать карты подземелий — те, что относятся к эпохе Старой Империи. Говорит, там есть пометки о забытых ходах под столицей. Меня это всегда интересовало.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя, что он спрашивает не разрешения, а просто извещает — но с той вежливостью, которая не оскорбляет. — Вы здесь гость, лорд Эверетт. Делайте, что вам угодно. Если захотите чаю или чего-то ещё — скажите Марте или Филиппу. Мы не стесняемся.

Он улыбнулся краешком губ — не иронично, как вчера при встрече, а скорее устало-благодарно, и эта улыбка, тёплая и чуть грустная, вдруг сделала его лицо более человеческим, менее похожим на портрет из официальной хроники.

— Благодарю за обед. И за компанию, — сказал он, поднимаясь.

— Вам спасибо, — ответила я, оставаясь на месте.

Он вышел — неторопливо, но с той внутренней собранностью, которая чувствовалась в каждом его движении. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, как где-то внизу, у лестницы в подземелье, его встречает Филипп и что-то тихо докладывает. Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.

Я осталась одна в обеденном зале. В окно светило солнце, снег искрился миллионами блёсток, и на белой скатерти дрожали солнечные зайчики, отражённые от стекол. Марта уже собирала посуду, двигаясь бесшумно и быстро, но я попросила её не торопиться и дать мне минуту.

Я смотрела на пустое место Эверетта, на книгу, которую он унёс, на чашку с остатками компота, и думала. Думала о том, что он, кажется, действительно ценит библиотеку не только как инструмент для сделки, но как живое, дышащее чудо. И это меня радовало — потому что библиотека была частью меня, частью рода, душой Карантара. Но это и настораживало: привязанность к вещам легче перерастает в привязанность к человеку, а привязанность — это риск.

«Не спеши, — сказала я себе, вставая из-за стола. — Зима только началась. У тебя есть время присмотреться, подумать, взвесить. Он не бежит в твою спальню с цветами, не клянётся в вечной любви. Он спокойно читает старые карты и хвалит твоего хранителя. Это, возможно, самый надёжный знак из всех возможных».