Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 8)

Я вышла из столовой, прошла в кабинет и села к окну. Снег всё так же искрился, и в этом белом, чистом, холодном свете было что-то успокаивающее. Мы были партнёрами, и пока это работало. А зима только начиналась. Впереди было ещё много обедов, много разговоров, много тихих вечеров у камина. Всё правильно. Ничего лишнего.

Глава 4

После обеда я спустилась в библиотеку. Лестница в подземелье была каменной, с широкими, стёртыми столетиями ступенями, и по бокам на стенах висели медные светильники, в которых сейчас, днём, не горел огонь. Сыростью здесь не пахло — Веланд следил за вентиляцией и влажностью, — но чувствовался тот особенный, чуть тяжёлый воздух, какой бывает в старых книгохранилищах: смесь кожи, пергамента, чернил и древесной пыли. Мои шаги отдавались глухим эхом, и я невольно пошла тише, словно боясь нарушить тишину, которая царила здесь веками.

Библиотека встретила меня теплом и мягким, жёлтым светом — Веланд зажёг лампы на столах, несмотря на то, что наверху ещё было светло. Внизу, за толстыми стенами, дневной свет почти не пробивался, и здесь всегда царили сумерки, уютные и располагающие к чтению. Сводчатый потолок терялся в полумраке, высокие шкафы из тёмного дуба тянулись вдоль стен, их резные дверцы были приоткрыты, показывая тесные ряды корешков. В воздухе висела почти осязаемая тишина — не пустая, а наполненная тысячами голосов, которые затихли на страницах.

Теодор сидел за длинным столом — тем самым дубовым монстром, за которым могли разместиться двенадцать человек, — окружённый свитками и книгами. Они лежали вокруг него неаккуратными, но какими-то осмысленными кучами: раскрытые тома лежали корешком вверх, свитки были развёрнуты и прижаты на концах гладкими речными камнями, которые Веланд использовал вместо пресс-папье. Перед ним лежал раскрытый том с миниатюрами — роскошный часослов, вероятно, пятнадцатого века, с киноварными инициалами и золотым тиснением на полях. Теодор что-то быстро записывал в свой блокнот — кожаный, потёртый на углах, с торчащими из него листочками и закладками.

Он писал с тем особенным, сосредоточенным усердием, которое я заметила в нём ещё при первом знакомстве. Его перо летало по бумаге, голова была низко склонена, и в отсветах лампы его молодое, ещё по-мальчишески округлое лицо казалось почти строгим. Жилетка на нём была расстёгнута, рукава рубашки закатаны до локтей — в библиотеке было тепло, и он явно чувствовал себя здесь как дома.

— Теодор, — окликнула я, остановившись в двух шагах от стола.

Он поднял голову, щурясь от света лампы, которая била ему прямо в глаза. На мгновение в его взгляде мелькнула растерянность — он погружался в работу так глубоко, что реальность вокруг переставала существовать. Затем он узнал меня, и лицо его просветлело, но тут же сделалось озабоченным.

— Госпожа! — Он отложил перо и прижал руку к груди. — Вы меня напугали. Я зачитался, не слышал шагов. В этом виноват часослов — такие миниатюры, такие детали! Вы только посмотрите на этих единорогов…

— В другой раз, — улыбнулась я и присела на край стула напротив, положив руки на стол. Дерево под пальцами было гладким, прохладным, с выемками от чернильниц и ножей для разрезания бумаги — следы многих поколений читающих людей. — Я хочу поговорить с вами о вашем будущем.

Теодор мгновенно посерьёзнел. Он выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу жилетки (движение, выдававшее волнение), и его глаза, большие и светлые, впились в моё лицо с тем напряжением, какое бывает у человека, который ждёт приговора. Я вдруг осознала, как он молод — не намного старше Дирка, наверное, года двадцать два или двадцать три — и как много значит для него каждое моё слово.

— Вы знаете, что Веланд теперь работает у меня постоянно, — начала я неторопливо, чтобы дать ему время успокоиться. — Хранитель библиотеки и советник по древностям. У него есть жалованье, комната, полный пансион и свобода исследований. — Теодор кивнул, его кадык дёрнулся — он сглотнул. — Я хочу предложить вам то же самое.

Теодор выпрямился — так резко, словно его подбросило, — глаза его расширились, и в них вспыхнул такой живой, такой детский восторг, что я невольно улыбнулась.

— Мне? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Вы предлагаете… мне? Постоянное место? Здесь?

— Да, — подтвердила я, складывая руки на столе. — Вы отлично показали себя с самого начала. Ваши знания и энтузиазм помогли нам оценить картины, а теперь и библиотеку. Мне нужен человек, который будет заниматься художественной частью собрания: манускриптами, миниатюрами, книгами по искусству. А также помогать Веланду в систематизации — он силён в хрониках и картах, но в искусстве разбирается хуже.

Я сделала паузу, чтобы слова улеглись. Теодор сидел не дыша, вцепившись пальцами в край стола.

— Жалованье — такое же, как у него, — продолжила я. — Комнаты в усадьбе — у нас есть свободные на втором этаже, с окнами на сад. Питание за общим столом. Полный пансион, как и у всех моих постоянных сотрудников.

Он молчал, и я добавила, смягчая голос:

— Вы свободны в своих исследованиях. Можете публиковать работы с моей санкции, но с условием, что я буду видеть их до отправки. И, конечно, будете иметь доступ ко всем находкам без исключения — даже к тем, которые Веланд пока не успел разобрать.

— Госпожа… — голос Теодора дрогнул, и я увидела, как на его глазах выступила влага. Он быстро моргнул, с усилием сдерживая эмоции, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно задрожали. — Это… я и мечтать не мог. Работать с такой коллекцией постоянно, не оглядываясь на скудные средства, на случайные заработки, на съёмные углы… Да я с радостью! С превеликой радостью, госпожа!

Он вскочил так порывисто, что стул под ним заскрипел и едва не опрокинулся — Теодор поймал его на лету, не глядя, и протянул мне руку. Широкая, тёплая ладонь, с чернильными пятнами на пальцах, с обкусанными ногтями — привычка, оставшаяся от студенческих лет. Я пожала её, чувствуя, как сильно он волнуется.

— Тогда договорились, — сказала я, освобождая руку. — Контракт подготовим на днях — Дирк напишет, у него почерк разборчивее моего. А пока — приступайте. Веланд вас введёт в курс, покажет, что уже сделано, а что ещё предстоит.

— Спасибо! Спасибо, госпожа Карантар! — Он сиял, как начищенный самовар, и я не удержала улыбку — такой искренней, такой детской была его радость. — Я не подведу! Честное слово! Я буду работать… я буду…

— Работайте, Теодор, — мягко перебила я, вставая. — Просто работайте. А всё остальное приложится.

Я поднялась и вышла из библиотеки, оставив его в окружении свитков. У двери я обернулась: он стоял посреди зала, сжимая в руках блокнот и глядя на меня с таким выражением, будто я только что подарила ему звёздное небо. Затем он медленно опустился на стул, провёл рукой по лицу, вздохнул и снова взялся за часослов — но пальцы его всё ещё дрожали, и он никак не мог попасть пером в чернильницу.

Я улыбнулась про себя и пошла наверх.

Вечером, спустившись в гостиную перед ужином, я услышала голоса. Гостиная — небольшая, уютная комната на первом этаже с камином из серого камня, низким потолком и мягкими креслами, обитыми выцветшим бархатом — всегда была местом для неформальных бесед. Здесь не принимали важных гостей, здесь отдыхали свои. Сейчас камин горел вовсю, отбрасывая на стены танцующие тени, и воздух был прогрет до приятной, почти летней мягкости.

Эверетт и Теодор стояли у камина — оба в домашних камзолах, без галстуков, — и оживлённо спорили. Теодор держал в руках книгу — ту самую, с миниатюрами, которую изучал днём, — и жестикулировал ею с такой энергией, что я боялась, как бы он не выронил её в огонь.

— …но эта строфа явно позднейшая вставка! — горячился Теодор, размахивая раскрытым томом. Его голос звенел от возбуждения, щёки раскраснелись. — Ритм ломается, лексика не та! Посмотрите на этот оборот — «о златострунная печаль» — в двенадцатом веке так не писали! Это стиль более поздней школы, как минимум четырнадцатый век!

— А я вам говорю, это авторская правка, — возражал Эверетт, спокойно, но с живым, неподдельным интересом. Он стоял, чуть откинувшись на каминную полку, скрестив руки на груди, и в его глазах горел азарт — тот самый, который я уже видела за обедом, когда он говорил о библиотеке. — Он сознательно нарушил размер, чтобы выделить ключевую мысль. Так делали многие древние поэты — архаизм как приём, а не ошибка переписчика.

— Кто именно? Приведите пример! — потребовал Теодор, подходя ближе.

— Хотя бы Элиан Среброуст в «Плаче по весне». Третья песнь, строфа седьмая. Тот же приём — смена размера на ямб посреди гекзаметра. И лексика там точно такая же — «златострунная» употребляется именно в контексте утраты. Это не случайность.

Теодор замер, затем, не говоря ни слова, полез в стопку книг, стоящих на столике у кресла. Он перебирал их с лихорадочной быстротой, бормоча себе под нос названия, наконец вытащил нужный том — невысокий, в тёмно-зелёном переплёте, с потрёпанным корешком — и принялся листать.

— Так… да… действительно… — бормотал он, водя пальцем по страницам. Его лицо вытянулось от удивления. — Но здесь не ямб, а… — он поднял глаза на Эверетта, и в его взгляде читалось уважение — то особенное, профессиональное уважение, которое один знаток оказывает другому. — Вы знаете древнюю поэзию? Не просто так, вскользь, а… на таком уровне?