Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 6)

Я подошла к столу, но прежде чем углубиться в отчёты, позвонила в колокольчик, вызывая Марту. Колокольчик был старым, медным, с потёртой ручкой, и звук у него был особенный: не резкий, а глубокий, певучий, словно он не звал, а приглашал. Три удара — и тишина снова сомкнулась над комнатой, только где-то внизу послышались быстрые, уверенные шаги.

Марта появилась через минуту — ни раньше, ни позже, именно столько времени нужно было, чтобы подняться с первого этажа, отложив любое дело. Она вошла без стука (это право было у неё одной), с неизменной табличкой в руках, но без той усталой озабоченности, что бывает в разгар работ. Зимние дела шли своим чередом: запасы проверены, дрова подсчитаны, скотина здорова. Экономка выглядела спокойной, даже чуть помолодевшей, и я в который раз подумала, что её место в этом доме так же естественно, как место старого дуба перед крыльцом.

— Марта, как устроились новые девушки? Лина и Фрида? — спросила я, указывая ей на стул, стоявший у торца стола. Сама села в своё кресло, отодвинув бумаги чуть в сторону — разговор предстоял недолгий, но важный.

Она присела на самый краешек стула — по привычке людей, которые всю жизнь прислуживают и не умеют расслабляться даже в минуты отдыха — и расправила передник, белый, накрахмаленный до хруста. Движения у неё были неторопливыми, точными, как у человека, который привык каждую минуту тратить с толком.

— Хорошо, госпожа. — Марта чуть склонила голову, и я заметила, что на её висках прибавилось седины за эту осень. — Я определила их в общую комнату для швей, там тепло, кровати свободные нашлись. Девушки скромные, тихие, без капризов. С утра уже были в мастерской, смотрели, как работают наши мастерицы. Не просто глазели, а спрашивали, запоминали. Лина даже записывала что-то в тетрадку — я заглянула краем глаза, схемы стежков, кажется.

Я кивнула, чувствуя удовлетворение. Пристроить двух бедных родственниц — дело чести для семьи, но мука, когда они оказываются ленивыми или капризными. В этот раз, кажется, повезло.

— А что с умениями? Мать хвалила, но одно дело слова, другое — дело.

Марта кивнула, доставая из кармана передника табличку — тонкую дощечку из гладко отполированного дерева, с зажимом для бумаги. На ней были нацарапаны карандашом короткие пометки, её собственная скоропись, понятная только ей и, может быть, мне, после долгих лет знакомства.

— Я проверила. — Она заглянула в записи, хотя, я была уверена, помнила всё и так. — Лина, старшая, показала вышивку — ровные стежки, рисунок аккуратный. Не виртуозно, но чисто, без узелков и перекосов. Она же взялась за простую рубаху, сшила за вечер — быстро, но не в ущерб качеству. Я посмотрела при свечах, на просвет: строчки крепкие, подол ровный, ни одной пропущенной петли. Не хуже, чем у наших опытных швей. А эти, знаете, иногда торопятся, а потом распарывать приходится.

Она говорила с той особенной интонацией человека, который по-настоящему понимает толк в женской работе — не свысока, а с уважением. Я слушала и думала о том, как много значит для дома такая экономка. В столице за деньги можно нанять десяток вышколенных управляющих, но ни один из них не будет знать, ровно ли пришит рукав у новой служанки и не ссорятся ли девушки за шитьём.

— Фрида помладше, но тоже старательная, — продолжала Марта, пряча табличку обратно. — Пока доверили сортировать нитки и готовить лоскуты, но она уже просится за иглу. Думаю, через пару дней можно дать ей простой заказ — подшить простыни или заштопать старые полотенца. Пусть руку набьёт, а там видно будет.

— Характер? Не ссорятся с другими? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе. Марта не стала бы хвалить тех, кто нарушает покой в доме.

— Нет, госпожа. — Она качнула головой, и седой локон выбился из-под чепца. — Держатся скромно, но не забито. Спрашивают, если не понимают, а не делают вид, что всё знают. Другие швеи их приняли хорошо — свои же, из обедневших родственников, многим такое знакомо. Моя бабушка, царствие ей небесное, тоже в чужих людях мыкалась, пока в дом не попала. Так что тут без злобы.

Я кивнула, довольная. Ещё одна проблема решилась без лишних хлопот. Девушки, которых я согласилась взять из жалости и по просьбе дальней родственницы, оказались не обузой, а подспорьем. Такое бывало нечасто, и я мысленно поблагодарила судьбу за маленькую удачу.

— Если будут хорошо работать, добавь им немного к жалованью, — сказала я, поворачиваясь в кресле, чтобы лучше видеть Марту. — Не как мастерицам, но больше, чем новичкам. Пусть видят, что старание ценят. И скажи им, что если освоят сложные вышивки к весне, то можно будет пересмотреть плату.

— Поняла, госпожа. — Глаза Марты чуть потеплели — она всегда одобряла, когда я была щедра, но в меру. — Я присмотрю. И Лине передам, и Фриде. Только вы уж меня не гоните, если я с ними строга буду — мастерство без строгости не даётся.

— Не гоню, — усмехнулась я. — На то ты и экономка.

Марта поднялась — легко, без кряхтения, хотя годы уже давали о себе знать по утрам, я замечала, как она держится за перила на лестнице, — но задержалась у стула, переминая в руках край передника. Это был верный знак: она хотела спросить о чём-то, но не решалась, боясь показаться назойливой.

Я выжидающе подняла бровь, и она решилась.

— Госпожа, а лорд Эверетт... — Марта чуть наклонила голову к плечу, и на её лице появилось выражение деловитого, но искреннего любопытства. — Он будет часто бывать? Я к тому, чтобы знать, как готовить комнаты и какие запасы держать. Если он наездом — одно, а если…

Она не договорила, но я поняла. Вся усадьба, конечно, уже знала, что лорд прибыл не просто так, и Марта, с её житейской мудростью, пыталась осторожно выведать, стоит ли привыкать к новому порядку.

— Пока не знаю, — ответила я честно. — На эту неделю — да. Дальше посмотрим. Но ты не беспокойся, его камердинер сам о нём заботится. Нам только комнату убирать да к столу подавать. И чтобы в библиотеке Веланду не мешали, если они там засиживаются.

— Это мы умеем, — кивнула Марта, и в её голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Просто спросила, чтобы знать, как готовиться. Если гость важный — одно меню, если свой — другое.

— Готовься как к приезду важного, но ненавязчивого гостя, — сказала я, подбирая слова. — Без лишней суеты, но чтобы всё было достойно. Он, кажется, не любит пафоса, но и невнимательности тоже не простит. Рыба, мясо, простые супы — как вчера, ему понравилось. Из сладкого — что сами печём, без столичных выкрутасов.

— Значит, по-домашнему, но с достоинством, — резюмировала Марта, и я поняла, что она уловила всё, что нужно. — Сделаю.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь — даже ручка не скрипнула, потому что Марта помнила, что я не люблю резких звуков по утрам. Я слышала, как её шаги удаляются по коридору, как где-то внизу открывается дверь кухни и доносится приглушённый говор — она уже отдавала распоряжения повару.

Я вздохнула, поправила на себе ворот платья и вернулась к отчётам. Мысли о девушках отпустили — теперь они были в надёжных руках, и можно было не беспокоиться. Вместо этого в голову полезли другие: о том, как Марта спросила про Эверетта, о её любопытстве, которое она старательно прятала за деловитостью, и о том, что вся усадьба, наверное, уже гудит от догадок. «Это ничего, — подумала я, перелистывая счета. — Пусть гудят. Сплетни — это не беда, беда, когда нет работы».

Я взяла перо, обмакнула его в чернила и начала проверять столбец за столбцом. Суммы сходились, поставки были вовремя, долги не росли. Карантар стоял крепко, как и всегда.

Обед подали ровно в полдень. Я знала это по многолетней привычке Марты: как только часы в холле начинали отбивать двенадцать глухих, неторопливых ударов, она уже стояла у дверей столовой с подносом. Сегодня я спустилась чуть раньше, застав в обеденном зале ещё запах утренней уборки — влажного дерева и пчелиного воска, которым натирали стол. За окнами солнце стояло в зените, но зимнее светило не поднималось высоко, и его лучи падали в комнату длинными, косыми четырёхугольниками, пересекавшими пол и поднимавшимися по стене у камина.

Я застала Эверетта уже сидящим за столом. Он не заметил моего прихода сразу — так был поглощён книгой, которую держал в руках. Это был старый, тяжёлый том, взятый, вероятно, из библиотеки: тёмный переплёт из тиснёной кожи, потрескавшейся на корешке, с медными уголками, потемневшими от времени. Из книги торчала закладка — не простая ленточка, а узкая полоска тёмно-синего шёлка, вышитая серебряной нитью по краям. Веланд иногда вкладывал такие в особо ценные экземпляры, чтобы подчеркнуть их важность.

Эверетт водил пальцем по странице, чуть шевеля губами — казалось, он читал не глазами, а кончиками пальцев, вживаясь в текст. Пламя свечей в канделябрах мерцало, отражаясь в его зрачках, и в этой полной погружённости было что-то почти трогательное — взрослый, сдержанный мужчина, забывший о времени над старой книгой, как мальчишка.

— Увлеклись? — спросила я, занимая своё место и поправляя салфетку. Голос мой прозвучал тише, чем обычно, чтобы не испугать, не выдернуть его резко из мира пергамента и чернил.

Он поднял голову, и на мгновение в его глазах мелькнула та растерянность человека, который только что вернулся из далёкого путешествия. Затем он моргнул, узнал меня, и его лицо приняло привычное вежливое выражение, но с лёгким оттенком вины.