Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 5)

Утро выдалось ясным, морозным. Я проснулась от того, что в окно бил солнечный свет — яркий, белый, отражавшийся от снега и заливавший спальню ровным, почти слепящим сиянием. Шторы я вчера не задернула, и теперь лучи лежали на полу длинными косыми полосами, поднимались по стенам до самых карнизов. За окном ни облачка, небо бледно-голубое, с едва заметной розоватой дымкой на востоке. Мороз, видимо, усилился — на стёклах за ночь выросли причудливые ледяные узоры, папоротники и перья, которые плавились и таяли от утреннего тепла.

Я встала, накинула халат — тёплый, шерстяной, тёмно-зелёный, подарок Леоноры — и подошла к окну. Внизу, во дворе, уже кипела жизнь: Иво разгребал лопатой дорожки, дым из конюшенной трубы поднимался прямым, не колеблемым ветром столбом, пара лошадей пила воду из ещё не замёрзшей колоды. Снег искрился под солнцем так, что глазам было больно, и я на мгновение зажмурилась — зрение пронзила россыпь золотых и голубых искр.

В обеденном зале горел камин — большой, сложенный из тёмного камня, с медной решёткой, где мягко потрескивали берёзовые поленья. От них пахло дымком и чуть сладковатой берёзовой корой. На столе, накрытом белой льняной скатертью, дымилась каша в глиняной миске, пахло свежим хлебом — Марта, должно быть, встала затемно, чтобы испечь, — и мёдом в сотах, янтарно-жёлтых, с оплывшими на деревянное блюдце сладкими подтёками.

Эверетт уже сидел на своём месте, когда я вошла — в тёмно-синем домашнем камзоле, без обычной светской безупречности: ворот рубашки не застёгнут на верхнюю пуговицу, волосы чуть влажные после умывания. Но опрятно, даже элегантно в своей камерной простоте. Он держал в руке чашку с чаем — пар поднимался над ней мягким облачком, — и читал какой-то листок, который при нём, видимо, оставил камердинер. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумагу.

— Доброе утро, госпожа Карантар, — он кивнул, и голос его был ровным, чуть хрипловатым со сна, что придавало ему непривычную, почти домашнюю мягкость.

— Доброе утро, лорд Эверетт. — Я заняла своё место, поправила салфетку. — Выспались?

— Вполне, — он отставил чашку и чуть усмехнулся. — Здесь тихо, в столице такого нет. Там даже ночью что-то гудит — то экипажи, то соседи, то собственные мысли. А здесь… — он повёл рукой, обводя залитый утренним светом зал, — словно в другой мир попал.

Мы взялись за еду. Марта, как всегда, приготовила просто, но сытно: овсяная каша с маслом — крупитчатая, рассыпчатая, с золотистыми наплывами топлёного масла в углублениях; сыр — твёрдый, с белой плесенью по краям; поджаренные ломтики хлеба, румяные и хрустящие; мёд в сотах, янтарный и тягучий, который я намазывала на хлеб тонким слоем, стараясь не капнуть на скатерть; и травяной чай — из зверобоя, мяты и сушёной малины, тёмно-золотистого цвета, с лёгкой горчинкой.

— Сегодня солнечно, — заметил Эверетт, поглядывая в окно, где снег искрился так, что даже сквозь толстые стёкла было видно, как переливаются миллионы крошечных граней. — Снег искрится, как рассыпанный сахар. В детстве я любил ходить по такому снегу — он скрипит особенно звонко.

— Зимой это радует, — ответила я, помешивая кашу, чтобы остыла. — Особенно после серых дней, когда небо висит низко и снег идёт сутками. Тогда кажется, что света не будет уже никогда.

— Вы много времени проводите в этом зале? — спросил он, беря кусок хлеба.

— Нечасто, — призналась я, подумав. — Обычно завтракаю в кабинете, если много дел. Это быстрее и удобнее — можно одним глазом смотреть в бумаги, другим на чашку. Но для гостей всегда здесь. Марта обижается, если я пренебрегаю столовой.

— Для меня можно было бы и в кабинете, — сказал он. — Я не нуждаюсь в церемониях. Честно говоря, дома я часто завтракаю стоя, на ходу, чем Филипп ужасно недоволен.

— Мне несложно, — ответила я, и это была правда. — К тому же здесь светлее. В кабинете окна выходят на север, и даже в солнечный день там сумрачно.

Я кивнула на высокие окна зала, в которые лилось утро, делая тени чёткими и глубокими, а огонь в камине — почти невидимым.

Мы помолчали, доедая кашу. Тишина была лёгкой, без напряжения. Я заметила, что Эверетт ест с аппетитом, но неторопливо, и что он дважды потянулся к соли, хотя блюдо казалось мне достаточно солёным — значит, у него пристрастие к более острым вкусам, мелочь, которая почему-то запомнилась. Он взял ещё один кусок хлеба, намазал его мёдом — щедро, почти небрежно, и мёд потёк по пальцу, но он слизнул его без смущения, как делают люди, привыкшие к простоте в мелочах.

— Чем займётесь сегодня? — спросил он, обтирая пальцы салфеткой.

— Утром — отчёты, — сказала я, мысленно перебирая стопку бумаг, оставленных на столе. — Потом проверю мастерскую — Иво обещал починить замок в кладовой, но он занят сеном, так что я лучше сама посмотрю. Потом загляну к Веланду в библиотеку, надо обсудить одну закупку свитков. А вы?

— Думаю, ещё почитаю свитки, — он чуть оживился, и в глазах мелькнул интерес. — Вчера не успел — ваша библиотека огромна, а Веланд такой увлечённый рассказчик, что мы проговорили дольше, чем я рассчитывал. Он обещал показать старые карты северных трактов, те, что рисовали ещё до большой войны.

— Он хорошо знает архив, — кивнула я, чувствуя лёгкую гордость за своего мага-хранителя. — Веланд живёт книгами. Иногда мне кажется, что он знает их лучше, чем живых людей. Справитесь без меня? Мне не хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя заброшенным.

— Вполне. — Он усмехнулся — спокойно, без тени обиды. — Я не ребёнок, госпожа Карантар. И умею занимать себя сам. К тому же, я здесь именно для того, чтобы посмотреть, как вы живёте в вашем обычном ритме.

— Я и не говорю ничего подобного, — ответила я, чувствуя, что надо смягчить тон. — Просто вежливость. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я прячусь за счетами, избегая общества.

— Не подумаю, — сказал он ровно.

Он допил чай, отставил чашку — на дне осталась гуща и несколько сухих листочек травы. Затем посмотрел на меня с любопытством, немного прищурившись, словно разглядывая что-то в моём лице, что раньше не замечал.

— Вы всегда такая деловая? — спросил он.

— По утрам — да, — ответила я честно. — Утро — лучшее время для работы, пока голова свежа. Днём могу быть почти светской, если нужно. Но после обеда обычно наступает спад, и тогда я либо читаю, либо хожу по двору, проверяя хозяйство.

— Я заметил, — он чуть улыбнулся, и улыбка эта тронула уголки глаз, сделав его лицо мягче. — На балу вы были очень… хозяйственной. Помню, как вы руководили подачей блюд и одновременно разговаривали с тремя гостями.

— Это был бал, — я пожала плечами. — А здесь — обычный день. На балу надо быть в форме, как на поле боя. А дома можно позволить себе меньше блеска и больше правды.

— Мне нравится этот обычный день, — сказал он, и голос его прозвучал тише, почти задумчиво. — Спокойно, без суеты. В столице я устаю от людей. От их масок, от вечных улыбок, от необходимости помнить, кому что обещал. А здесь… здесь можно просто дышать.

— Тогда отдыхайте, — ответила я, чувствуя, что его слова тронули меня больше, чем я ожидала. — Карантар для того и создан, чтобы здесь можно было передохнуть.

Он кивнул, и мы почти одновременно поднялись из-за стола. Стулья чуть скрипнули по выскобленному полу. Марта уже стояла в дверях с подносом, чтобы убирать посуду, и посторонилась, пропуская нас.

— Если понадоблюсь — я в библиотеке, — сказал Эверетт, поправляя обшлаг камзола.

— Хорошо. До обеда, — ответила я.

Он повернулся и пошёл к лестнице, ведущей в подземелье, — уверенно, без лишних оглядок, но и не так поспешно, как человек, которому не терпится уйти. Я смотрела ему вслед несколько мгновений: тёмно-синяя ткань камзола, мягкий шаг, чуть заметная фигура камердинера Филиппа, который ждал в холле с какой-то папкой в руках.

Затем я повернулась в сторону кабинета. За окном светило солнце, снег искрился — белый, чистый, слепящий, — и на стеклах загорались крошечные радужные блики в тех местах, где ледяные узоры были особенно тонкими. День обещал быть спокойным, ясным и без резких событий — ровно таким, какой мне был нужен, чтобы перевести дух после вчерашнего приезда и подумать о том, что будет дальше.

Я вошла в кабинет, села за стол и взяла перо. Работа ждала. Но мысли всё равно возвращались к Эверетту — к его замечанию об усталости от людей, к его спокойной усмешке, к тому, как он ел мёд с хлебом. Всё это были маленькие, ничего не значащие штрихи, но именно из них складывался портрет. И пока что портрет мне нравился.

Слишком нравился. Это было опасно.

Я тряхнула головой и углубилась в отчёты.

Глава 3

После завтрака я поднялась в кабинет. Ступени лестницы были натёрты воском до мягкого блеска, и мои шаги звучали глухо, поглощаемые толстыми половицами и ковровыми дорожками. В коридоре второго этажа пахло сушёной лавандой — Марта развесила мешочки с травами ещё осенью, и теперь этот запах смешивался с утренней прохладой, которая просачивалась из плохо притворенной створки чердачного окна. Я вошла в кабинет, притворила за собой дверь и на мгновение замерла у порога.

Солнце уже поднялось выше и теперь заливало комнату ровным, белым светом, отражавшимся от снежного поля за окном. На столе всё ещё лежали вчерашние бумаги — отчёты управляющего, счета от купца Кларка, список зимних закупок, который я так и не закончила. Дирк, как обычно, сложил их в аккуратные стопки, но я видела, что он немного перепутал порядок: квитанции о поставках муки оказались поверх писем от арендаторов. Мелочь, но она говорила о том, что мальчик ещё учится, хотя и старается изо всех сил.