Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 4)

Я поёжилась, хотя в кабинете было тепло — Марта натопила печь на совесть. «Не купит, если не нужна», — повторила я про себя. Интересно, нужна ли я ему? Или я — тоже своего рода «клетка», только другого назначения?

Я перевела взгляд на следующую фразу: «Детей у них не было». Это упрощало вопрос о наследстве. Никаких претендентов со стороны, никаких прав на его земли или мои. Чисто. Как вычищенный стол перед новой работой. Но вместе с тем это наводило на мысли — может быть, он не хотел детей? Или не мог? Или просто брак оказался настолько пустым, что они даже не дошли до этого вопроса. Я отогнала эти предположения: они были из области праздного любопытства, а не практических соображений. Главное — наследство не запутано.

«Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, — ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах».

Я удовлетворённо кивнула сама себе. Это было важно. В моём круге хватало мужчин, которые жили не по средствам, а разорив одну жену, искали следующую. Эверетт не из таких. Более того — он вернул приданое с процентами. Это говорило не только о честности, но и о щедрости, которая, однако, была строго дозированной. Не расточительство, а разумная, твёрдая добросовестность. «Денег у него много, но он не кичится богатством», — добавила Леонора. Я вспомнила его дорожный плащ — плотную шерсть, добротную, но без единого намёка на меха или золотое шитьё. Камзол — строгий, хорошо сидящий, но не кричащий. Саквояж потёртый, но из отличной кожи. Всё говорило о человеке, который ценит качество, но не нуждается в том, чтобы его ценность подтверждали лакеи и вышивальщицы.

«Характер — ровный, но с холодком. Не любит пустых разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество».

Это перекликалось с тем, что я видела сама. За обедом он не болтал попусту, не пытался очаровать меня светской беседой. Говорил по делу, коротко, но содержательно. И эта его оговорка о «полном одиночестве»… Я представила, как он гуляет по заснеженному саду без всякой цели, просто чтобы побыть одному. Знакомая черта. Я сама часто уходила в парк в сумерках, когда уставала от счетов и распоряжений. Одиночество — это не всегда бегство от людей. Иногда это бегство к себе.

«В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает — после развода ни романов, ни даже намёков».

Я поджала губы. Это могло означать две вещи. Либо он до сих пор переживает разрыв — что было бы странно для такого рационального человека через три года. Либо он просто не видит смысла в мимолётных связях. Или, возможно, развод оставил у него такое горькое послевкусие, что он предпочитает не рисковать. В любом случае, это было на руку мне. Я не хотела иметь дело с мужчиной, который таскается по любовницам, пока его жена ведёт хозяйство. Эверетт, судя по всему, был из тех, кто держит слово и соблюдает формальности, даже если они ему в тягость.

В целом, информация подтверждала моё первое впечатление: Эверетт — человек дела, а не чувств. Это было хорошо. Даже более чем хорошо. Партнёрство с ним могло быть продуктивным, если мы найдём общий язык. Не любовь, не страсть, не романтические прогулки при луне — а ясное, взаимовыгодное соглашение, где каждый знает свои обязанности и получает своё. Он — хозяйку для дома и представительство в свете. Я — защиту для поместья и положение, которое не купишь за деньги.

Я снова взяла письмо, сложила его аккуратно, по старым сгибам, и положила в ящик стола — туда, где лежали самые важные бумаги. Синий сгусток магии уже погас, превратившись в обычный лист, и теперь он лежал тихо, без свечения, как обычный свидетель вечерних размышлений. Лампа чуть коптила — пора было поправить фитиль, — и в кабинете пахло горячим металлом и воском.

Я подошла к окну. За стёклами было черно, только изредка ветер поднимал снежную пыль со старых сугробов, и она вспыхивала в отражённом свете луны, которая пряталась за тяжёлыми тучами. Где-то там, в библиотеке, всё ещё горели свечи. Веланд, наверное, уже достал свои любимые «Хроники Северного Предела» — огромный фолиант в свиной коже, который никто, кроме него, не мог прочитать без подготовки. И Эверетт, возможно, сидел над ним, низко склонив голову, водил пальцем по строкам.

«Умён и себе на уме», — вспомнила я слова Леоноры. Что ж, это значит, что игра будет честной. Никто никого не перехитрит. А это в моём положении — лучшее, на что можно надеяться.

Я вернулась от окна, поправила фитиль в лампе — пламя вспыхнуло ровнее, и тени на стенах улеглись, перестав метаться по потолку и книжным корешкам. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной, в маленькой комнатке Дирка, тихонько поскрипывает перо — он что-то писал перед сном, возможно, дневник или заметки на полях книги. Я взяла перо, обмакнула его в чернильницу (чернила за день загустели, пришлось разбавить их парой капель воды) и написала короткий ответ Леоноре ровным, чуть уставшим почерком:

«Леонора, спасибо за сведения. Всё учту. Обнимаю, А.»

Всего несколько слов, но они стоили мне некоторого усилия — хотелось написать больше, спросить о подробностях, попросить ещё каких-нибудь слухов. Но я сдержалась. Леонора и так сделала всё, что могла, а излишнее любопытство к чужой прошлой жизни — дурной тон. К тому же, у меня было целых шесть дней, чтобы составить собственное мнение, а оно всегда ценнее любых сплетен.

Я сложила листок, вложила в него с помощью амулета остаток магии — совсем крошечный, ровно настолько, чтобы он долетел до столицы, — и отправила вестника. Синий сгусток на мгновение замер над столом, качнулся, словно прощаясь, и бесшумно растаял в воздухе, оставив после себя едва уловимый запах озона и горячей пыли. Затем я откинулась на спинку кресла — старого, продавленного, но удивительно удобного, с подлокотниками, исцарапанными когтями давно умершей кошки — и прикрыла глаза.

Внизу, в библиотеке, всё ещё горел свет. Я не видела его, но чувствовала — особое, тёплое свечение старых ламп и свечей пробивалось сквозь щели в половицах и доносилось приглушённым, но устойчивым сиянием снизу. Голоса Веланда и Эверетта были едва слышны: первый — быстрый, слегка запинающийся, когда он увлекался; второй — низкий, спокойный, задававший редкие вопросы. Я прислушалась, но не разобрала слов — только интонации. Веланд явно был в своей стихии, показывая любимые рукописи, а Эверетт, судя по паузам, слушал внимательно и, кажется, не притворялся.

Зима только начиналась — впереди были долгие вечера, морозные ночи и неторопливые дни. И у нас было время. Время узнать друг друга, притереться, проверить, насколько мы совместимы в малом и большом. Письмо Леоноры было ещё одним кусочком мозаики — тёмным или светлым, я пока не решила. Пока что картина складывалась: передо мной был человек без явных пороков, без долгов, без скандального прошлого. Но была в этом и своя сложность: безупречность часто бывает маской, а маски — это труд, который рано или поздно утомляет.

Я открыла глаза, погасила лампу — пламя сначала затрепетало, словно не желая угасать, потом послушно сжалось в крошечную оранжевую точку и исчезло, оставив после себя тонкую струйку маслянистого дыма. В кабинете стало почти темно: только лунный свет, пробивавшийся сквозь не затянутое снегом окно, рисовал на полу бледные, дрожащие прямоугольники. Я встала, поправила шаль, висевшую на спинке кресла, и пошла к себе.

Коридор был пуст и тих. Старые половицы привычно скрипели под моими шагами — знакомая, почти уютная музыка дома, который помнит каждую поступь. На стенах висели фамильные портреты. В полумраке их лица казались живыми, внимательными. Я всегда чувствовала себя под их взглядами немного неловко — будто они что-то ждали от меня, чего я пока не сделала.

На втором этаже, у своей спальни, я встретила. Экономка кивнула мне молча, с той особенной, почтительной краткостью, которая означала, что день окончен и всё в порядке. Я ответила тем же кивком и вошла к себе.

Поужинала я в спальне — Марта оставила на столике у кровати поднос с лёгкими закусками: кусочек холодного мяса, ломоть хлеба, кружку тёплого молока с мёдом. Я ела не спеша, глядя на пламя свечи в резном подсвечнике. Спать не хотелось — голова была полна мыслей, но они были какими-то тягучими, без острых углов, и я поняла, что день меня утомил не столько делами, сколько непривычным присутствием чужого человека в доме.

Потом пришла служанка — тихая девочка Лина, которую Марта взяла в дом прошлой осенью, — помогла мне переодеться. Она двигалась осторожно, почти боязливо, но руки у неё были ловкие и быстрые. Я разрешила ей не ждать, когда я лягу, и она ушла, оставив меня одну. Спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным тиканьем напольных часов в углу да редким потрескиванием догорающих поленьев в маленьком камине.

Я улеглась в постель — высокую, с горой подушек и тяжёлым стёганым одеялом, набитым гусиным пухом. Простыни были свежими, пахли лавандой, которой Марта перекладывала бельё в шкафу. Я свернулась калачиком под тёплым одеялом, прикрыла глаза и почувствовала, как усталость мягко растекается по телу.

Спала я в ту ночь без сновидений. Просто темнота, тишина и глубокое, ровное забытьё, как бывает после долгого дня на свежем воздухе. Ни тревог, ни образов — только мерное дыхание и редкое поскрипывание половиц в коридоре, когда кто-то из слуг проходил мимо.