Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 3)

— Обсудим позже, — ответила я, давая понять, что разговор на сегодня закончен. Взяла чашку, отпила глоток тёплого, терпкого взвара, ощущая, как тепло растекается по горлу и груди, и эта физическая теплота помогла мне снова обрести равновесие.

Он кивнул, допил свой взвар до дна — я заметила, что он аккуратно выловил чайной ложкой размокшие ягоды на дне и съел их без брезгливости, что было приметой человека некапризного и даже бережливого, — затем откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — старой, привычной скрипкой, которой уже много лет.

— Хороший обед, госпожа Карантар. Спасибо. — В его голосе не было лести, только простая благодарность, отчего мне стало почему-то тепло и немного неловко.

— Вам спасибо за компанию, — ответила я, вставая из-за стола. Марта уже стояла в дверях с подносом для сбора посуды, но выждала пару мгновений, не мешая нам закончить беседу.

Мы вышли из-за стола. Эверетт направился к лестнице — его шаги были уверенными, но негромкими, он двигался по дому так, словно старался никому не мешать, даже сейчас, спускаясь в холл. На полпути он обернулся, и свет висячей масляной лампы упал на его лицо, высветив тень под скулой и блеск в глазах.

— Если позволите, после обеда я хотел бы взглянуть на библиотеку. Веланд обещал показать самые интересные свитки. — Он произнёс это без той снисходительной интонации, с какой вельможи обычно говорят о чужих книжных собраниях, скорее как заинтересованный коллекционер, услышавший о редкости.

— Я предупрежу его. Он сейчас в подземелье, но к вечеру будет свободен. Думаю, после пяти он с удовольствием покажет вам хранилище.

— Отлично. Тогда до вечера.

Он поднялся к себе — я следила за ним, пока тёмный силуэт не скрылся в полумраке верхнего коридора, — а я вернулась в кабинет. Обед прошёл спокойно, без неловкости. Эверетт был учтив, наблюдателен, но не навязчив. Он умел слушать, умел делать паузы, умел не давить там, где чувствовал сопротивление, и это говорило о тонком уме и большом опыте общения с разными людьми. Пожалуй, такой сосед на неделю не обуза.

Я села за стол, взяла перо, но вместо того, чтобы разбирать счета, уставилась в окно на медленно падающий снег. Забавно: я ждала от него расспросов о приданом, о границах поместья — всего того, что обычно интересует мужчин, когда они присматриваются к незамужней владелице земель. А он говорил о библиотеке, о тишине сада, о кухарке. И о столице, от которой устал.

«Что ты за человек, лорд Эверетт?» — подумала я, проведя кончиком пера по промокательной бумаге. За окном ветер слегка ворошил снег на подоконнике, и в наступивших сумерках дом Карантар казался маленьким, но надёжно защищённым островком посреди зимы. С гостем на борту.

Глава 2

Вечером, когда лорд Эверетт ушёл с Веландом в библиотеку, я поднялась в кабинет. В доме стало тихо — наступила та особенная, глубокая тишина, которая появляется в старых усадьбах после ужина, когда все разошлись по своим углам, и даже половицы перестают поскрипывать, будто прислушиваются к темноте за окнами. Где-то внизу, в коридоре, негромко переговаривались Марта и Филипп — камердинер, как оказалось, помогал ей с чайным сервизом, и его приглушённый голос, вежливый и ровный, смешивался с её низким, раскатистым говорком. Потом хлопнула дверь в кухонную половину, и звуки угасли совсем, оставив только мерное потрескивание поленьев в печи.

Дирк уже убрал дневные бумаги, оставив на столе только зажжённую лампу и стопку свежих вестников. Лампа была старой, медной, с потускневшим от времени абажуром из зелёного стекла, и она отбрасывала мягкий, чуть болотный свет на дубовую столешницу, выскобленную до белизны, но всё ещё хранившую следы чернильных пятен — память о моём отце, который любил работать ночами. Стопка вестников — пять или шесть разноцветных сгустков, каждый аккуратно подписан с тыльной стороны рукой Дирка — лежала на пергаменте, и один из них, синеватый, с бледными искрами внутри, которые медленно пульсировали, как живая вена, особенно привлекал моё внимание. Я знала этот оттенок — так светились только письма от Леоноры. Она всегда выбирала самую дорогую магическую бумагу, утверждая, что «новости такого рода достойны хорошей упаковки».

Я сняла шаль — за день она отсырела от снежной мороси, и ткань неприятно холодила плечи — и повесила её на спинку кресла, где та и осталась лежать тихим, тёмным комком. Сама села за стол, поправила лампу, чтобы свет падал ровнее, и коснулась синеватого сгустка. Он был чуть тёплым на ощупь, как живое существо, и под пальцами ощущалась лёгкая вибрация — магия, вплетённая в волокна бумаги, ещё не утратила своей силы. Сгусток развернулся в плотный лист бумаги с печатью Леоноры — не гербовой, а личной, в виде крошечного стилизованного цветка, распустившегося под короной. Бумага приятно шуршала, когда я разгладила её на столе. Почерк был быстрым, но разборчивым — буквы летели вперёд, цепляясь друг за друга, но не превращаясь в неразбериху. Видно, писала наспех, но старательно, боясь пропустить важное.

«Ариадна, дорогая!

Ты просила узнать о лорде Дамиане Эверетте. Вот что мне удалось собрать. Сплетен много, но я, как ты любишь говорить, отделила зёрна от плевел.

Развёлся он три года назад. Официальная причина — „несходство характеров“. На деле же жена, леди Амелия, сама подала на развод. Говорят, она влюбилась в другого — молодого офицера из свиты императора. Дамиан не препятствовал, даже помог с оформлением развода. Детей у них не было.

Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, — ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах. У него обширные земли в северных провинциях и несколько доходных домов в столице. Денег у него много, но он не кичится богатством.

Характер ровный, но с холодком. Говорят, он не любит пустых светских разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество. В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает — после развода ни романов, ни даже намёков.

В общем, Ариадна, партия достойная. Если ты решишься, я только за. Но будь осторожна — он умён и себе на уме.

Твоя Леонора».

Я перечитала письмо дважды — сначала бегло, схватывая суть, затем медленно, вчитываясь в каждую фразу, в каждый завиток букв, пытаясь уловить то, что осталось между строк. Леонора не была склонна к преувеличениям — если она писала «отделила зёрна от плевел», значит, действительно потратила время и связи, чтобы докопаться до истины. Это было на неё похоже: она любила сплетничать, но не выносила пустых домыслов. Её информация всегда была фунтом, а не унцией.

Я отложила письмо — бумага мягко легла на край стола, рядом с лампой, и синеватые чернила заискрились в зелёном свете — и задумалась, обведя взглядом кабинет. Тени от лампы прыгали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг в шкафу, бронзовую чернильницу в виде совы, да старый ковёр на полу. За окном уже совсем стемнело, и снег, падавший весь день, перестал — на стекле застыли только редкие, случайные снежинки, таявшие от домашнего тепла. Где-то в глубине дома, в библиотеке, должно быть, горели свечи: Веланд показывал Эверетту самые редкие свитки. Я представила их — Веланда, сутулого, с вечно взлохмаченными волосами, который тычет пальцем в пергамент, и лорда Эверетта, склонившегося над столом, внимательного и немногословного. Почему-то эта картина не вызывала у меня тревоги. Наоборот, было приятно думать, что в моём доме кто-то по-настоящему интересуется древними текстами, а не просто вежливо их хвалит.

Дирк, сидевший в своей комнатке — маленькой, но уютной каморке за книжным шкафом, которую он облюбовал для вечерних занятий, — заглянул в дверь. Свет лампы упал на его узкое лицо, на светлые брови, сдвинутые в едва заметном беспокойстве.

— Тётя Ариадна, что-то важное? — спросил он.

— Так, информация о нашем госте, — ответила я, стараясь говорить спокойно и чуть отстранённо, чтобы он не подумал, будто происходит что-то из ряда вон. — Не беспокойся.

Он кивнул — коротко, по-взрослому — и скрылся, притворив за собой дверь. Я слышала, как он пересел к своему столу, как скрипнул стул, как зашуршали страницы — он взялся за книгу по истории северных торговых путей, которую я дала ему на прошлой неделе. Хороший мальчик. Умный. И слишком рано повзрослевший.

Я снова взяла письмо и перечитала ключевые строки, уже вслух — одними губами, чтобы лучше вдуматься.

«Развёлся он три года назад. Жена сама подала на развод».

Я задумалась. Развод по инициативе жены — это необычно. В этом мире, где мужчины редко отпускают женщин без скандала, где брак — это чаще всего сделка, а расторжение сделки — публичный позор для обеих сторон, леди Амелия должна была иметь веские причины или очень сильную поддержку, чтобы решиться на такой шаг. Но Эверетт, судя по всему, не только не препятствовал, но и помогал. Это говорило о многом. Либо он действительно был равнодушен к жене настолько, что не видел смысла в удержании, либо понимал, что силой и скандалами ничего не добьёшься, кроме лишних врагов. И то, и другое говорило о его характере: холодном, рациональном, без сантиментов. Такой человек не станет ловить ускользающую птицу, если клетка уже открыта. Он просто купит новую. Или не купит, если не нужна.