Надежда Соколова – Хозяйка усадьбы Карантар (страница 2)

— Надеюсь, я не слишком рано, — сказал он, отходя от огня с лёгким, почти неслышным шагом.

— В самый раз, — ответила я, занимая своё место во главе стола. — Садитесь, не стесняйтесь. Мы здесь без особых церемоний.

Он кивнул и сел справа от меня — естественно, без той подобострастной паузы, которую делают гости, не уверенные в этикете. Сел и сразу потянулся к салфетке, но не к хлебу, что тоже было приметой человека воспитанного и не голодного.

Марта подала первое — суп из тыквы с имбирём, густой и ароматный. Пар поднимался над тарелками, смешиваясь с запахом прогретой глины — суп подавался в глубоких мисках ручной работы, которые я привезла из прошлогодней поездки на южные холмы. Ломтик имбиря плавал в каждой тарелке тонкой спиралью, и оранжевый цвет супа казался особенно ярким на фоне белой скатерти и серой зимней мути за окном.

Мы ели молча, и это было не напряжённое молчание, когда каждый боится сказать лишнее, а скорее привычное для обоих спокойствие. Я умела ценить тишину за столом. Эверетт, как оказалось, тоже не страдал потребностью заполнять паузы пустыми словами.

Между тем я успела заметить, что он ест аккуратно, без излишнего этикета — ложку держит правильно, не хлюпает, хлеб не крошит, — но и без той небрежности, которая бывает у людей, выросших в роскоши и потому позволяющих себе мелкие вольности, которых другим не простили бы. Он не отставлял мизинец, не поворачивал тарелку к себе как-то по-особенному. Просто человек, которого учили хорошим манерам, но не превратили в марионетку правил.

— Вкусно, — сказал он, отодвигая тарелку. Край пустой миски чуть стукнул о деревянную подставку. — Ваша кухарка умеет готовить.

— Мы стараемся использовать простые продукты, но с умом, — ответила я, машинально поправляя салфетку. — Зимой свежих овощей мало, но тыква хорошо хранится, а имбирь согревает.

— Практично, — кивнул он. И в этом коротком слове мне почудилась не просто оценка меню, а нечто большее — одобрение моего подхода к жизни вообще. Без лишних трат, без показной роскоши, но с толком и заботой о домашних. Марта, подававшая второе, услышала его похвалу и едва заметно выпрямила спину — для неё это было важнее любых похвал в мой адрес.

На второе подали запечённую рыбу с картофелем и зеленью. Форель, выловленная ещё до ледостава в Нижнем пруду, была нашпигована дольками лимона и веточками розмарина, отчего в зале поплыл тонкий, чуть смолистый аромат. Картофель запекли до золотистой корочки, посыпав укропом — того самого, что Марта высушила ещё в августе и бережно хранила в полотняных мешочках в кладовой. Эверетт попробовал, одобрительно кивнул, и я заметила, как он провёл ножом вдоль хребта, отделяя филе от костей — легко и умело, без той брезгливой возни, которой грешат люди, привыкшие, чтобы им подавали уже разобранное мясо.

— Вы не нанимали столичного повара? — спросил он, тщательно пережевав кусочек.

— Нет. Моя кухарка из местных, но она училась у старых мастеров. К тому же, я не люблю, когда в еде слишком много вычурности. Сытно и вкусно — вот что важно.

— Согласен. В столице часто гонятся за внешним видом, забывая о сути. — Он отпил глоток воды из хрустального стакана, и я заметила, как на мгновение его взгляд задержался на резных подставках для приборов — старых, с потускневшей серебряной нитью. Не осуждение, нет — скорее любопытство человека, который привык замечать детали.

Мы помолчали. Тишина в обеденном зале была почти полной: только мягкое потрескивание поленьев в камине да редкий звон вилок о тарелки. За высокими стрельчатыми окнами медленно смеркалось — зимний день короток, к трём часам солнце уже клонится к закату, и бледный свет, пробивавшийся сквозь морозные узоры на стёклах, постепенно уступал место густым синим теням. Я чувствовала, что он присматривается ко мне, оценивает, но не с враждебностью, а с интересом — таким же спокойным и ненавязчивым, с каким рассматривают старую картину или непривычный пейзаж за окном. И меня это не раздражало. Напротив, в его внимании было что-то почти уважительное.

— Как прошло ваше утро? — спросила я, чтобы поддержать разговор, и сама удивилась тому, как естественно прозвучал мой голос — без привычной деловой сухости.

— Отлично. — Он отложил вилку и ненадолго замер, словно собираясь с мыслями. — Я прогулялся по саду — снег, тишина, только ваши люди работают во дворе. Иво, кажется, очень старательный управляющий.

Я кивнула, представив его одинокую фигуру в чёрном плаще среди заснеженных яблонь. Сад в это время года суров и неуютен для неподготовленного глаза — голые ветви, пожухлые кусты малины, занесённые снегом дорожки — но Эверетт, похоже, умел находить красоту и в таком запустении.

— Он лучший. Знает каждую доску в усадьбе и каждую лошадь в конюшне. — Я поймала себя на том, что говорю об Иво с той же гордостью, с какой говорят о старом верном друге. И это было правдой.

— И Марта тоже производит впечатление. Твёрдая, но справедливая. Таких экономок в столице днём с огнём не сыщешь.

— Я их ценю, — сказала я. — И они знают, что их место здесь, независимо от любых перемен.

Эверетт чуть усмехнулся, поняв намёк — и усмешка эта была не обидной, а скорее одобрительной, словно он ждал от меня такой прямоты и получил её.

— Я не собираюсь никого менять, госпожа Карантар. Мы это уже обсуждали.

— Я помню. Но напомнить не помешает.

Я взяла вилку и снова принялась за рыбу, давая себе небольшую паузу. Внутри шевельнулось смутное чувство — то ли стыда за излишнюю резкость, то ли удовлетворения от того, что он не пытается спорить. Марта бесшумно убрала тарелки и внесла третье: маленькие глиняные горшочки, из которых поднимался сладкий, медовый пар.

На третье подали сладкое — яблоки, запечённые с мёдом и корицей, и горячий взвар из сушёных ягод. Яблоки были местные, антоновские, плотные и кисловатые, но мёд и корица смягчали кислоту, превращая её в приятную терпкость. Корица пахла далёкими южными странами — я бережно расходовала этот запас, привезённый купцом Кларком ещё осенью, и сейчас, уловив знакомый пряный дух, подумала, что не зря потратила на него три серебряных гривны. Взвар тёмно-рубинового цвета, настоявшийся на шиповнике, брусничном листе и сушёных яблочных очистках, дымился в фарфоровых чашках.

Эверетт взял ложку, попробовал. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления — приятное, детское почти. Он несколько секунд жевал, прикрыв глаза, словно пробовал воспроизвести знакомый вкус.

— Домашнее, — сказал он наконец. — Я люблю такие вещи. В столице редко встретишь простую, честную еду. Всё какое-то… демонстративное. Будто каждый обед — спектакль, а повара — режиссёры.

— Вы часто говорите о столице с лёгкой тоской, — заметила я, ставя чашку на блюдце и наблюдая, как колеблющийся пар оседает на моих пальцах мелкими каплями.

— Не тоской, а усталостью. — Он покачал головой, и прядь тёмных волос упала на лоб — впервые за весь обед он позволил себе такое небрежное движение. — Там слишком много шума, интриг, пустых разговоров. Здесь, в провинции, воздух чище и люди понятнее.

— Но вы всё равно возвращаетесь.

— Потому что это моя работа. Быть при дворе, знать, что происходит, влиять на решения. — Он помолчал, медленно помешивая взвар маленькой серебряной ложечкой, не столько для того, чтобы остудить, сколько чтобы собраться с мыслями. Звон металла о фарфор был тихим, почти нежным. — Но, возможно, с вашей помощью я смогу бывать там реже. Если вы возьмёте на себя часть светских обязанностей.

Я отставила чашку. Движение вышло резче, чем я намеревалась, и несколько капель взвара плеснули на блюдце, окрасив его в красное.

— Мы это не обсуждали.

— Обсуждаем сейчас, — он посмотрел на меня прямо, и его взгляд — спокойный, без тени давления — вдруг показался мне очень тяжёлым. Не угрожающим, нет. Пристальным, как у человека, который привык договариваться и добиваться своего. — Я не прошу вас переезжать в столицу. Но иногда появляться при дворе, принимать гостей, вести переговоры — это в ваших силах. И в ваших интересах, кстати.

Я задумалась. В его словах был резон — холодный, беспристрастный резон, от которого не отмахнуться. Связи, которые я могла получить через него, требовали моего присутствия. Более того, они требовали, чтобы меня видели, знали в лицо, запоминали голос и манеры. Нельзя наладить отношения с сословиями и дворами, оставаясь в своём поместье за пятьсот миль. Я это знала, но до сих пор мне удавалось отодвигать эту мысль на задний план. Теперь Эверетт вытащил её на свет, как вытаскивают старый, завалявшийся долг.

— Допустим, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но в моём графике не так много свободного времени. Управление поместьем, хозяйство... Вы, как владелец земель, должны это понимать.

— Я понимаю, — он слегка наклонил голову, и я заметила, как в глубине его серых глаз мелькнула искра — то ли иронии, то ли терпения. — Поэтому — изредка. Когда это действительно нужно. Я не прошу вас дежурить в приёмной по четвергам. Но на важные приёмы, на встречи с ключевыми людьми... ваше присутствие было бы не просто желательно, а необходимо. Если, конечно, мы договоримся о… более тесном сотрудничестве.

Он не сказал «о браке», но это слово повисло между нами, невысказанное, но вполне осязаемое, как иней на оконных стёклах.