Надежда Шестакова – Тень Совета (страница 9)

В её глазах отразилось всё то, что она до этого сдерживала, тревога, боль, бессилие.

– С ними всё будет хорошо, – сказала я и крепче сжала её руку, вкладывая в этот жест всю возможную уверенность, хотя сама не была до конца уверена в собственных словах. Я отчаянно хотела в них верить.

Камилла благодарно посмотрела на меня и сжала мою ладонь в ответ.

– Я так рада, что ты здесь…

– Я тоже, Кама. Очень.

Мы обнялись.

Эту ночь мы провели вместе. Слишком много тревоги и боли обрушилось на нас за один вечер. Хотелось, чтобы рядом была родная душа, молчаливое понимание, тепло и простое человеческое присутствие. Хотелось почувствовать, что даже в этом жестоком мире ты всё ещё не один.

Утром мы проснулись рано. Чувство тревоги не позволило по-настоящему ни выспаться, ни отдохнуть. Как и прежде, я вернулась к себе, чтобы собраться. С Камиллой мы встретились уже перед выходом во двор. Выглядели мы примерно одинаково, невыспавшиеся, с отёкшими глазами, бледные.

Нам отчаянно хотелось узнать, кто выжил, кто пострадал, как дальше будет функционировать школа и что преподаватели скажут ученикам. Поэтому, стараясь не опаздывать к назначенному времени, мы пришли на школьный двор заранее. Радовало, что собрание решили провести именно здесь, это помогало избежать толкучки.

Тела убитых дампиров, разумеется, уже убрали. Двор выглядел почти так же, как и раньше, за исключением могильных пятен, оставшихся после сожжения вампиров. Они темнелись на камне, как клеймо, напоминая о том, что случившееся нельзя просто забыть.

Оглядевшись, я заметила, что выживших учеников было достаточно много, и это позволило немного расслабиться. Вокруг нас находилась охрана мужчины-дампиры. Они выглядели куда лучше, чем накануне, ночь дала им возможность собраться с силами. Но ни Силены, ни Майи я так и не увидела среди учеников. Внутри поднялась тревога. Я жадно вглядывалась в лица, в каждого ученика, в каждого проходящего мимо. Камилла уловила мою нарастающую панику.

– Я видела Селену. Она вместе с Элис.

Я с облегчением выдохнула.

– Хорошо.

Оставалась Майя.

Моё беспокойное разглядывание двора резко прервал голос профессора Париса, прокатившийся над площадью, словно удар грома. Он говорил в микрофон:

– Вставайте в группы по классам. Не устраивайте толпы и очереди, не задерживайте других. Проходите быстрее.

Мы с Камиллой встали к своему классу, но я всё равно продолжала крутить головой, оглядываясь по сторонам, стараясь заметить тех, кого знала. И тут мой взгляд столкнулся с гневным взглядом Стефана. Он стоял в другом конце двора, но даже сквозь расстояние я ясно почувствовала ненависть, кипевшую в его глазах. Этого было достаточно, чтобы многое понять. Я тоже задержала на нём взгляд, отвечая холодностью и показным пренебрежением. Значит, он всё помнит. Неужели воля профессора Раллиса ослабла… или вовсе перестала действовать? Так смотрят только тогда, когда память не стёрта, когда всё произошедшее по-прежнему живо. Без единого слова его взгляд давал понять, прошлое никуда не ушло.

Стефан стоял ошеломлённый, глядя на меня так, будто видел перед собой вампира, вернувшегося из мёртвых. Я невольно сжалась, но взгляда не отвела. Напротив, посмотрела на него с излишней самоуверенностью и холодным презрением, отвечая вызовом на вызов. Стефан сплюнул и отвернулся. Он больше не стоял рядом с Ником и Давидом. Ученики, окружавшие его сейчас, были мне незнакомы, обычные, ничем не примечательные дампиры, каких в школе было множество.

Николас вышел вместе с директрисой Екатериной. Он не был со своим классом, после всего произошедшего она словно не отпускала его от себя ни на шаг. Наши взгляды сразу встретились. Его лицо выглядело тяжёлым, перегруженным, лишённым всякого выражения жизни, будто он нёс на себе весь груз случившегося. Скорее всего, у него уже были неприятности из-за меня, и теперь он за них расплачивался.

Кирия Екатерина, напротив, выглядела собранной и удивительно уверенной, словно была готова выступать и поддерживать всех. Хотя трудно было представить, какие слова вообще способны прозвучать в такой ситуации, когда скорбь разъедала и душу, и сердце.

Николас остался в стороне. Он был одет в строгий чёрный костюм и чёрную рубашку, поверх которых он накинул длинное пальто. Этот образ шёл ему, подчёркивая сдержанность и молчаливую скорбь, словно он без слов отдавал дань погибшим. Так же во всё чёрное были одеты Екатерина и другие преподаватели.

Екатерина вышла в центр двора.

– Всем успокоиться, – громко, приказным тоном произнёс профессор Парис, привлекая внимание.

Когда гул постепенно стих, он передал микрофон директору Екатерине. Она сделала шаг вперёд и на мгновение задержала взгляд на собравшихся. Во дворе стало так тихо, что слышно было лишь дыхание стоящих рядом.

– Сегодня я не буду говорить долго, – начала она ровным, твёрдым голосом. – Потому что слова не способны вернуть погибших и не способны облегчить ту боль, с которой многие из вас проснулись этим утром.

Она обвела взглядом двор, медленно, внимательно, будто смотрела на каждого.

– То, что произошло этой ночью, не ошибка и не случайность. Это часть нашей жизни. Жизни дампиров. Жестокой, опасной, не оставляющей права на беспечность. Мы учимся здесь не только ради знаний. Мы учимся, потому что мир за стенами школы не прощает слабости.

В её голосе не было ни пафоса, ни утешающих интонаций, только спокойная, тяжёлая правда.

– Вы столкнулись с этим раньше, чем должны были. Но жизнь редко спрашивает, готовы ли мы. Она просто ставит перед фактом. И вы увидели то, к чему вас готовят, не в книгах и не на тренировках, а в реальности.

Екатерина сделала паузу, позволяя словам осесть.

– Этот опыт нельзя стереть. Его нельзя забыть. Но его можно принять. И сделать выводы. Учёба, это не формальность и не обязанность. Это ваш единственный щит. Ваша сила. Ваш шанс выстоять, когда рядом больше некому будет прикрыть спину.

Её взгляд стал жёстче.

– Вы обязаны относиться к ней серьёзно. Потому что однажды от этого будет зависеть не только ваша жизнь, но и жизни тех, кто окажется слабее. Тех, кто будет нуждаться в защите.

Она чуть выпрямилась, и в её осанке появилось что-то почти торжественное.

– Той ночью многие сделали выбор. Кто-то встал между угрозой и теми, кто не мог защитить себя. И за этот выбор они заплатили самую высокую цену.

Екатерина опустила голову.

– Сейчас мы почтим память погибших. Молчанием. Уважением. И обещанием, которое каждый из вас даст сам себе, стать сильнее. Достойнее. Готовым.

Она подняла взгляд.

– Ради них. Ради живых. И ради того будущего, которое ещё можно защитить.

Все в один миг опустили головы, прощаясь с теми, кто всё это время был рядом с нами, учился, жил, тренировался, а кто-то, даже обучал нас. Скорбь легла тяжёлым грузом, давящим, почти физически ощутимым.

Микрофон передали профессору Каллисте Ставридис. Она преподавала кодекс наставника. Всегда сдержанная, зрелая, с безупречной внутренней дисциплиной, как, впрочем, и многие преподаватели этой школы. Но мягкости в ней не было вовсе. Холодная, строгая, справедливая. Каштановые волосы до плеч она чаще всего носила туго собранными в хвост. Светло-голубые глаза и чрезмерно худое лицо с заострёнными чертами изначально выдавали в ней жёсткость, отстранённость и непреклонность.

К её предмету я относилась нейтрально, мне сложно было представить себя в роли наставника. А сама Каллиста мне не нравилась. Скорее, я её остерегалась и старалась лишний раз не попадаться ей на глаза. Теперь же именно она зачитывала имена погибших. Из её уст они звучали как приговор. Холодно, отрывисто, без тени сочувствия, но с точным, выверенным уважением. Она не позволяла эмоциям прорываться наружу, создавая впечатление истинного дампира, бессердечного, равнодушного, живущего по строгим правилам и рамкам, к которым однажды должны будем прийти и мы. Большинство произнесённых имён не отзывались во мне ничем. Я не знала этих учеников. Каждое новое имя проходило мимо сознания, не задевая. Ровно до того мгновения, пока слух не резануло:

– Майя Мавриду…

Дальше я уже ничего не слышала. Голос Каллисты превратился в далёкий, слитный фон. Мир будто отодвинулся, сердце пропустило удар, а затем словно остановилось.

Майя?

Я перевела растерянный взгляд на Камиллу и встретилась с её пустыми глазами. В них больше не осталось сил, даже на новую боль. По её щеке медленно покатилась безмолвная слеза. Я зажала рот ладонью, стараясь не выдать эмоций, не здесь, не сейчас, не при всех. Проглатывая слёзы, боль и только что прозвучавшие слова. Я должна быть сильной. Должна стать опорой для Камиллы. Я взяла её за руку, и она тут же прижалась ко мне в ответ. Я почувствовала, как её тело едва заметно подрагивает, она позволила себе отпустить сдерживаемое.

Как же это тяжело… – мелькнула мысль.

Одно дело понимать происходящее, говорить о нём как о чём-то далёком. И совсем другое, когда этот ужас случился на самом деле, когда его нужно принять и пережить. Я глубоко вдохнула, и это помогло быстрее успокоиться, собрать себя по частям. Возможно, кровь Кольта дала мне не только физическую силу, но и внутреннюю, способность быть более стойкой, холодной и выносливой. Не позволять себе сломаться на глазах у всех. С достоинством принимать то, что кажется совершенно невозможным принять. Я крепко обняла подругу, давая ей почувствовать, что я рядом. И в этом горе она не одна.