Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 5)

Слова звучали правдиво, но резали слух, оставляя после себя неприятное, саднящее ощущение, словно их не произносили – вонзали. Он не мог отпустить Екатерину и продолжать жить так, будто ничего не произошло. Будто её просто вычеркнули из его жизни, и всё должно было пойти своим чередом.

– Вы не поймёте меня, – сухо произнёс он, даже не оборачиваясь.

– Почему же? – спокойно переспросил мастер Парис. – Из-за одной жизни губить несколько, это безрассудство, а не здравый смысл.

Николас резко повернулся к нему. Он сразу понял, о ком шла речь. О Виолетте. Мастер Парис задел самое живое – то, что Николас старательно прятал даже от самого себя.

– Ты уже не поможешь ей, – вновь задумчиво произнёс мастер Парис, и в этих словах можно было услышать что угодно: смирение, усталость… приговор. Словно он говорил об Екатерине. Но они оба прекрасно понимали, что речь шла не только о ней.

Николас молчал. Внутри всё сжималось, болезненно и медленно, как если бы кто-то сдавливал сердце рукой. Мысли путались, сталкивались друг с другом, не находя выхода.

– Что они сделают с ней? – наконец спросил он, всё так же понимая, что говорит не только о своей тёте.

– Точно ничего хорошего, – напряжённо ответил мастер Парис, и в этом коротком ответе прозвучало больше, чем он был готов сказать вслух.

Сердце кольнуло тупой, ноющей болью. В груди вновь поднялось тяжёлое, знакомое чувство – вина, от которой невозможно было ни избавиться, ни спрятаться.

– И помочь ей, – он замолчал на несколько секунд, будто взвешивая каждое слово, прежде чем позволить ему прозвучать. – Увы… но мы уже не сможем.

Сказав это, мастер Парис не стал задерживаться. Он развернулся и покинул зал, оставляя Николаса одного, среди глухой тишины, запаха пыли и металла, и собственных мыслей, от которых невозможно было отмахнуться. С ощущением того, что он что-то упустил. Что-то сделал не так. И что теперь это «не так» уже нельзя исправить.

Мастер Парис явно знал больше, чем говорил. Это чувствовалось в его взгляде, в паузах между словами, в том, как он подбирал формулировки, осторожно, но не настолько, чтобы скрыть истину полностью. И он даже не пытался этого делать перед Николасом. Будто знал, что тот не станет задавать лишних вопросов. Не станет копать глубже. Потому что и без того уже вскрыл слишком многое.

Николас медленно сжал челюсть, до боли в висках, пряча собственные мысли и чувства как можно глубже. Он никогда не позволял себе эмоций на людях. Не допускал неосторожных взглядов, жестов, мыслей. Слишком рано понял, что в этом мире за ними следят не только глаза. Он научился держать выправку, достойную представителей Совета. Холодную. Безупречную. Непроницаемую. И теперь прятался за ней.

Николас направился к себе в комнату, принять душ, попытаться смыть с себя напряжение этого дня, чужие взгляды, каждое сказанное и несказанное слово. И остаться наедине со своими мыслями, которые становились всё тяжелее с каждым днём.

Теперь он жил в мужском корпусе, а не в корпусе преподавателей. Формально – ничего особенного. Всего лишь смена комнаты. Но для него это было понижением. Молчаливым напоминанием о том, что он больше не «особенный». Не привилегированный. Не тот, кому позволено больше остальных. Теперь он был одним из. Обычным учеником. А падать с высоты всегда больно. Особенно когда ты сам привык считать её своим законным местом.

Школа, как и прежде, жила своей жизнью, шумной, беспечной, равнодушной. Гудела разговорами, смехом, шорохом шагов и неизбежными перешёптываниями за спиной. Николас прекрасно знал, о чём они говорят. Знал, какие слухи ходят. Какие версии строят. Но предпочитал не реагировать. Игнорирование было единственным способом не сорваться. Не выдать себя. Не позволить мыслям стать слишком громкими.

Однако стоило ему выйти во внутренний двор, как взгляд зацепился за знакомый силуэт. Почти скрытый в сумерках, в глубине одной из беседок.

Камилла.

Она сидела, обхватив себя руками, будто пыталась удержать то, что уже разваливалось внутри. Плечи её едва заметно вздрагивали, но даже на расстоянии до него доносились приглушённые всхлипы.

Он мог пройти мимо. Сделать вид, что не заметил. Как делал это со всеми остальными последние две недели. Но не смог. Всё, что касалось Виолетты, теперь касалось и его. А Камилла была её лучшей подругой. Он сам не заметил, как изменил направление и подошёл ближе.

– Камилла… – тихо позвал он, стараясь не напугать её.

Она вздрогнула и резко подняла голову, быстро стирая слёзы ладонями.

– Николас, – отозвалась она. – Тебе что-то нужно?

– Я думаю… – так же тихо продолжил он, – это тебе нужна помощь.

Ответа не последовало сразу. Только новый, сдавленный всхлип.

– Нет… – наконец выдохнула она. – Их уже не вернут.

Он молча присел рядом, не задавая лишних вопросов. Вечер стремительно темнел, двор пустел. Ученики направлялись на ужин, обсуждали занятия, смеялись. Для всех остальных жизнь продолжалась.

– Я всё время их теряю, – снова заговорила Камилла.

– Кого? – спокойно спросил он.

Её боль странным образом делала его собственную чуть менее острой. Будто позволяла признать: он тоже имеет право на слабость. На утрату.

– Всех, – прошептала она. – Сначала Лукаса… а теперь Виолу и Деймона.

Слёзы снова хлынули из её глаз. Николас достал платок и молча протянул ей.

– Спасибо… – она судорожно вытерла лицо. – Они уже никогда не вернутся из Совета. Оттуда никто не возвращается.

Он тяжело выдохнул, глядя куда-то перед собой.

– Прости, – тихо добавила Камилла. – Я понимаю, тебе тоже сейчас тяжело. Из-за Екатерины… но что мы могли сделать? Мы бессильны перед Советом. Если они решили забрать их, то…

Она не договорила. Опустила голову, сжимая платок.

Ах, если бы она только знала, что он как раз мог сделать хоть что-то. Что мог не привести Виолетту в тот сад. Мог не говорить с ней тогда. Мог не надеяться, что всё решится само собой.

Камилла бы уже не смотрела на него так. Не говорила с ним так дружелюбно. И, возможно, сидела бы сейчас в другой беседке, подальше от него.

– Ты замёрзла, – только и сказал он. – Иди к себе. Выпей чаю.

Камилла посмотрела на него внимательнее, словно впервые. Будто пыталась понять, как ему удаётся стоять так ровно, держать спину, говорить спокойно, не ломаясь под тяжестью происходящего. Не позволять себе ни слова о Екатерине. Не показывать, что ему больно.

– Это приходит со временем, да? – тихо спросила она.

– Что именно? – уточнил он, уже зная ответ.

– Смирение.

Слово резануло. Слишком остро. Потому что смирения в нём не было. Ни капли.

Николас не мог смириться ни с тем, что случилось, ни с тем, во что превратилась школа за последние недели. Ни с тем, что Виолетту забрали. Что Екатерину увели, как преступницу.

– Не приходит, – произнёс он, поднимаясь.

Продолжать разговор Николасу оказалось невыносимо тяжело. Сталкиваться с последствиями собственных решений всегда непросто. А демонстрировать слабость, тем более. Он не умел этого. Не позволял себе. Поэтому он оставил Камиллу одну, наедине с холодом сгущающегося вечера, и направился к себе.

Коридоры мужского корпуса встретили его привычной суетой: гул голосов, шаги, хлопки дверей. Он уже коснулся дверной ручки, собираясь войти в комнату, когда его внимание привлёк шум – резкий, взволнованный, чуждый обычному ритму школы.

Шум шёл из комнаты Стефана. По коридору туда уже стекались парни. Кто-то переговаривался шёпотом, кто-то пытался протиснуться вперёд. Воздух был напряжён.

Рука сама соскользнула с ручки, и Николас, не раздумывая, направился к источнику шума. При его появлении толпа инстинктивно расступилась. Даже сейчас, несмотря на произошедшее, многие смотрели на него с прежним уважением, почти с ожиданием, что он разберётся. Что возьмёт ситуацию под контроль. Он сделал несколько шагов вперёд и, переступив порог, замер: перед ним открылась страшная картина.

Стефан лежал на полу. Не просто лежал, его тело выгибалось в болезненной дуге, словно невидимая сила стягивала его изнутри. Пальцы впились в пол, ногти скребли по нему, оставляя белые полосы. Он дышал рвано, с хрипом, будто воздух обжигал лёгкие. Но самое страшное было не в этом.

Его глаза.

Они были открыты. Слишком широко. Зрачки расширены до почти полной черноты. И в этой черноте что-то двигалось. Тени – живые, текучие, будто внутри его взгляда плыл густой дым.

Кожа Стефана стала бледной, с сероватым оттенком, будто кровь в венах медленно густела. Под кожей проступали тонкие тёмные прожилки, не как вены, а как следы ожога, расходящиеся по телу. Он попытался заговорить, но из горла вырвался лишь сдавленный стон.

Его трясло. Но это была не обычная судорога. Каждый раз, когда его тело выгибалось, в комнате становилось словно холоднее. Воздух тяжелел, сгущался, давил на грудь. Николас чувствовал это. То, что когда-то коснулось и его самого, лишь скользнуло, не проникнув внутрь, но всё же оставив тёмный след.

Это была тьма. Та самая.

Но Стефана она не просто коснулась, она осталась в нём. Как заноза, глубоко вошедшая под кожу. Как медленно действующий яд. Она просочилась внутрь, пустила корни.

Стефан зажмурился, и по его лицу пробежала тень – буквально тень, будто что-то шевельнулось под кожей. Он всхлипнул, сжав зубы, а затем резко вскрикнул, будто увидел что-то перед собой.