Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 4)

Николас чувствовал это.

То, что находилось внутри Виолетты, не просто не позволяло Юдоре помочь ей, оно сопротивлялось. Отталкивало. И, возможно, через сам процесс исцеления вытягивало жизненные силы уже из неё самой. Картина выглядела пугающе и опасно. Возможно, Юдора и сама это понимала, но не могла отступить, потому что это был приказ Совета.

А следом шёл сопровождающий уполномоченного Совета – Андреас Маврос. С видом победителя. Того, кто слишком долго искал ценное сокровище, и наконец нашёл его. Его спокойствие, почти удовлетворённое выражение лица, этот едва заметный интерес во взгляде, всё это злило Николаса.

Потому что система, которая казалась ему идеальной. Которая была его целью, его мечтой, местом, куда он так стремился попасть, теперь обернулась против него.

Против них.

Вокруг уже собралась толпа. Ученики выходили из корпусов, переговаривались, вставали на носки, чтобы лучше видеть. Никто толком не понимал, что происходит.

Для кого-то это было зрелищем.

Для кого-то – новыми слухами, которые будут пересказывать ещё долго.

Но для него – это был удар.

Потому что и его вина была в том, что случилось.

Его так сильно охватила боль и тревога за Екатерину, что, когда он вёл Виолетту на разговор в тот самый проклятый сад, где всё и свершилось, он чувствовал – Стефан следовал за ними.

Он знал.

Тогда Николас предполагал, что Виолетта скорее всего откажется от его просьбы рассказать о своём даре Совету и не поможет Екатерине.

И он действительно надеялся…

Что Стефан сделает это за него.

Только он не предполагал, что Стефан преподнесёт всё как предательство со стороны Виолетты. Что исказит правду. Что превратит её не в жертву обстоятельств, а в угрозу. Что всё обернётся именно так – стремительно, жестоко, без возможности что-либо объяснить.

Что вскроется правда о вампире. О контакте, который в их мире считался преступлением. За подобное дампиров казнили без разбирательств. Без попытки понять мотив. Сам факт взаимодействия уже означал опасность. Любой, кто вступал в контакт с вампиром, становился потенциальным источником заразы, влияния, разложения. А угрозы устраняли ещё в зародыше.

Николас не сразу принял эту реальность. Когда правда о Виолетте всплыла наружу и он собственными глазами увидел её в руках врага, в нём что-то надломилось. Он долго отказывался верить, что всё зашло так далеко. Что с ней вообще могло произойти нечто подобное. И если ему было трудно принять это – что уж говорить о Совете.

Николас молчал не потому, что был равнодушен. Он молчал, потому что знал: стоит произнести это вслух, и Виолетту отправят на казнь. Иного исхода не было бы. И когда он втянул в свою игру Стефана, он не просчитал одного – чужих амбиций. Чужой интерпретации. Чужого желания выслужиться. Он не учёл, что правда в чужих руках перестаёт быть правдой.

Но он ошибся не только в расчётах. В нём бушевало не только беспокойство за Екатерину. Не только страх перед Советом. Он ощущал ревность – жгучую, острую, разъедающую изнутри. С того самого момента, как Виолетта отказала ему, он не смог отпустить её. Не смог сделать вид, что между ними ничего не было. Что её выбор его не задел. Что вампир – лишь случайность. Он знал, что именно вампир стал причиной её отдаления. И это медленно отравляло его изнутри. И, возможно, именно эта ревность – а не только холодный расчёт – и стала тем самым незамеченным шагом, который запустил цепь событий.

Слишком многое выдавало их тесную связь. В том, как менялся её взгляд. В едва заметных паузах перед ответом. В том, что она перестала смотреть на Николаса так, как прежде. И в том, как смотрела на вампира, как звала его помочь…

Он слишком долго убеждал себя, что это не имеет значения. Что сейчас есть вещи важнее – Екатерина, Совет, расследование. Пытался сосредоточиться на этом, удержаться за холодную логику, но тщетно. Стоило лишь вспомнить тот вечер, как внутри поднималось тяжёлое, глухое чувство – не вспышка, не ярость, а медленно нарастающая злость, которую он не мог подавить.

В день своего рождения Виолетта не оставила ему пространства для иллюзий. В её словах не было сомнения. В её тоне – ни малейшей попытки смягчить удар. Она смотрела на него прямо. Спокойно. Чётко. И он понял.

Там не было недосказанности. Не было скрытой надежды, за которую можно было бы уцепиться. Искренние чувства не подделывают. Тепло невозможно сыграть. И он увидел, слишком ясно, что этого тепла к нему больше нет.

Он уже считал Виолетту своей с того самого момента, как она только приехала в школу. Всё в её поведении тогда говорило о расположении: взгляды, неловкая открытость, стремление держаться рядом, то, как она искала его поддержки и внимания. Это было почти очевидно, до определённого момента.

А потом что-то изменилось.

Будто её подменили. Она стала осторожнее, закрытее, отстранённой. В её взгляде появилась настороженность, в словах – недосказанность. Всё произошло слишком неожиданно, слишком быстро, словно между ними внезапно встала невидимая стена, которую он не мог ни понять, ни разрушить.

Пока он опасался Екатерины, которая всеми способами пыталась удержать его от Виолетты – упрёками, угрозами, даже мольбой, – он упустил то, что считал своим. Упустил возможность, которую теперь уже нельзя было вернуть.

Саму Виолетту.

Слишком многое он сделал не так, как хотел на самом деле. Слишком долго колебался, подчиняясь чужим запретам и собственным страхам. А сейчас уже было поздно что-либо исправлять.

И теперь лишённый жизни образ Виолетты постоянно преследовал его, становясь немым напоминанием о том моменте, где он проявил слабость и упустил всё, что ещё могло быть его. Стоило закрыть глаза, и он видел её. Безвольную. Бледную. Почти прозрачную на этих носилках. И вместе с этим образом на него обрушивалось чувство вины. Если бы он только знал, к чему это приведёт… Он бы всё исправил. Не допустил бы этого разговора. Не привёл бы её туда. Не отпустил бы её.

Но было поздно.

Слишком поздно думать о том, что можно было сделать иначе. Сейчас он должен быть осторожен. Крайне осторожен. Чтобы самому не оказаться в руках Совета.

Даже когда пропала Эмма, медленно теряя рассудок, его это почти не заботило. Он оставался к ней равнодушен, несмотря на то что прекрасно понимал и признавал свою вину. Просто не хотел ничего с этим делать. Она стала для него напоминанием – о проступке, об ошибке, которую он допустил, пытаясь сыграть по чужим правилам.

Когда он только связался с ней, для него это не было чем-то особенным. Это было необходимо. Способ отвлечь внимание Екатерины. Убедить её, что Виолетта больше не представляет для него интереса. Это действительно помогло – на время. Екатерина успокоилась, перестала вмешиваться, позволила Виолетте спокойно обучаться в школе. Но именно это и стало началом конца.

Именно это дало Виолетте повод отказаться от него. Отпустить. Принять его якобы сделанный выбор. Хотя на самом деле он и не выбирал.

В тот момент ему казалось, что он поступает правильно. Что так будет лучше для всех. Включая его самого. Теперь же это решение отзывалось глухой болью каждый раз, стоило вспомнить её взгляд.

Николас практически перестал выходить из своей комнаты без необходимости. Он безмолвно присутствовал на занятиях, но не слышал того, что объясняли профессора. Слова проходили сквозь него, не задерживаясь. Он оставался замкнут в собственном мире, в котором теперь не осталось никого.

Давид пытался его приободрить. Поддержать. Вытянуть хотя бы на разговор. Но всё было бесполезно. Внутренняя рана слишком сильно кровоточила, чтобы находить силы на пустые слова. А делиться он не мог ни с кем. Это было небезопасно.

Доралина, уполномоченная Совета, осталась единственной, кто представлял их власть в школе. Теперь она пустила свои корни ещё глубже. И даже если Екатерину освободят, Николас был уверен, на пост директора она уже не вернётся. Эта правда была слишком жестокой. Но от этого не становилась менее реальной.

– Рано или поздно нам всем приходится отпускать наставников и идти своей тропой, Николас, – раздался за его спиной голос мастера Париса.

Тренировка только закончилась. Воздух в зале всё ещё был тяжёлым от напряжения и пота, на полу оставались следы недавних спаррингов. Николас уже собирался выйти, когда эти слова заставили его замереть на месте. В голосе мастера Париса не было привычной твёрдости, лишь усталое смирение. Он тоже потерял Деймона. Своего подопечного. Того, к кому относился как к родному сыну.

После ареста Деймона мастер Парис, так же, как и Николас, неоднократно подвергался допросам. Совет методично проверял всех, кто был хоть как-то связан с Виолеттой и её окружением, выстраивая цепочку подозрений и не оставляя без внимания ни одной детали. И всё же он до сих пор оставался преподавателем в школе, значит, пока не вызывал у них подозрений.

– Она всегда была больше, чем просто наставник, – сдержанно ответил Николас, не оборачиваясь.

Мастер Парис медленно подошёл ближе. В зале уже никого не осталось. Лишь глухая тишина и приглушённые голоса, доносившиеся из коридоров за закрытыми дверями.

– У тебя своя жизнь, Николас, – произнёс он спокойно. – И она в твоих руках. Независимо от того, кто был твоим наставником… или кем приходится тебе по крови.