Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 3)
– Я отказываюсь выполнять работу, – отчеканила она.
Тишина натянулась.
– Вы не можете отказаться, – голос Мавроса стал твёрже. – Вы уже взяли плату. И обязаны Совету выполнить то, ради чего вас сюда привели.
– Когда мы договаривались, вы не сказали, что она тёмная, – в её интонации прозвучало уже не только напряжение, но и раздражённый страх.
– Она не тёмная, – резко оборвал он. – Она дампир. Она живая.
Женщина сделала несколько осторожных шагов назад.
– Нет… – протянула она, но теперь в её тоне звучала убеждённость. – Она тёмная. Единственной пророчицей, связавшейся с тёмным, была Сибилла. И вы знаете, чем это для неё закончилось. Тьма коснулась и её. А это хуже смерти.
Она почти шипела.
– Я не буду её возвращать. Плату я верну. Но с тёмной связываться нельзя. Она не подчинится вам. Она отравит и тело, и душу.
В комнате стало холоднее.
Маврос не повысил голос. Но в его молчании чувствовалась ярость.
– Убирайтесь, – произнёс он наконец. Холодно. Чётко. – Совет не нуждается в ваших предупреждениях.
Женщина не стала спорить. Её шаги были быстрыми. Почти поспешными. Дверь закрылась. И я осталась с ощущением, что только что кто-то увидел во мне нечто такое, что даже Совет не ожидал увидеть.
Следом за женщиной ушёл и сам Маврос. Его шаги звучали ровно, без спешки. Так уходят те, кто уверен, что всё остаётся под контролем. Дверь закрылась, и вместе с этим звуком голоса окончательно стихли. Ощущение чужого присутствия растворилось. Комната словно выдохнула.
Даже холод каменных стен, их сырой запах, тяжёлый воздух, всё вдруг стало отдалённым, приглушённым. Реальность рассыпалась на тихий фон, потеряла резкость, перестала быть значимой. Звуки притупились. Пространство отодвинулось, будто кто-то медленно убирал его от меня, слой за слоем. Я снова начинала проваливаться.
Лишь тьма вновь обволакивала меня, укутывала, словно защищая то, что по праву принадлежало ей. Я ощущала её всем телом. Это было ужасающе странное чувство, понимать, что твоё тело уже не совсем твоё.
Я попыталась расслабиться, зная, что всё равно бессильна. Позволила себе полностью раствориться в этой темноте, в этой вязкой пустоте. Но покой оказался недолгим.
Я вновь провалилась в прошлое. Туда, где чувство вины поглощало меня целиком. Где тьма брала верх, а я теряла контроль, и всё равно оставалась беспомощной. Не в состоянии помочь кому-то. Даже себе.
Тьма снова и снова показывала мне мою слабость, заставляя переживать её заново, будто испытывала меня на прочность. Словно проверяла, как долго я выдержу. Как долго смогу сопротивляться её воле, прежде чем окончательно сломаюсь.
И снова крик.
И снова боль.
И снова отчаяние.
И будто единственным выходом было согласиться. Протянуть руку. Вложить свою ладонь в её, тёмную, сильную, неподвижную, как обещание покоя. Она выглядела спасением. Выходом из боли, из страха, из этой бесконечной борьбы, в которой я неизменно проигрывала. Стоило лишь коснуться, и всё закончится. Но я не могла.
Глава вторая
Прошло две недели с того дня, как Виолетту забрали в Совет. И с тех пор всё изменилось.
Школа осталась прежней – те же коридоры, те же занятия, те же строгие лица преподавателей. Но внутри всё словно выцвело. Потеряло вес. Значение. Если раньше жизнь здесь казалась настоящей, наполненной целями, возможностями, перспективами, то теперь всё это выглядело пустой оболочкой, в которой больше не было смысла.
Первым ударом для Николаса стал арест Екатерины.
Он допускал, что это возможно. Где-то глубоко внутри эта мысль жила давно – холодная, неприятная, но настойчивая. Однако он всегда отталкивал её, не позволяя оформиться во что-то реальное. Не позволял ей стать фактом.
Даже несмотря на свой дар, который беспощадно напоминал: многое в этой жизни неизбежно, арест его тёти, его родного по крови дампира, женщины, которую он любил как мать, выбил у него почву из-под ног.
Да, для дампиров подобная привязанность считалась недопустимой. Слабостью. Нарушением негласных правил. Но вся его жизнь до этого была слишком… защищённой. Слишком удобной.
Когда ты – племянник директора школы дампиров, запреты редко касаются тебя напрямую. Они существуют где-то рядом, для других.
Но не сейчас…
Теперь реальность Николаса выглядела иначе, надломленной, искажённой до неузнаваемости. С тех пор как Виолетту забрали, а Екатерину арестовали, школа перестала быть для него местом силы. Она стала пространством постоянного наблюдения.
Уполномоченная Совета Доралина усилила за ним контроль. Он слишком часто находился рядом с Виолеттой в последние месяцы. Слишком много времени проводил с ней. Слишком многое мог знать.
Теперь это знали и в Совете.
Его тётю, которая была для него не только семьёй, но и наставницей, арестовали. И с её исчезновением исчезла последняя защита, за которой он привык прятаться всю жизнь. Привилегии, которые раньше давала её должность, растворились за одну ночь.
Каждый день с тех пор напоминал череду допросов и проверок. Его вызывали «для уточнения показаний», «в рамках внутреннего расследования», «для оценки психологической устойчивости». Формулировки менялись, но суть оставалась прежней – Совет искал слабое место.
В его словах. В его поведении. В его мыслях.
И всё же Николас оставался осторожен. Он умел обходить острые углы, отвечать так, чтобы не солгать, но и не сказать лишнего. Уводить разговор в сторону. Делать паузы там, где другие начинали оправдываться. До сих пор Совет не смог зацепиться за него напрямую.
Но настороженность не покидала его ни на мгновение. Совет стал буквально дышать ему в затылок. Их присутствие ощущалось повсюду – в коридорах, на занятиях, в столовой. В лишних взглядах. В случайных проверках. В том, как преподаватели внезапно замолкали при его появлении.
Ему напоминали об этом ежедневно.
Он всё ещё под наблюдением. Всё ещё под контролем. И любая ошибка может стоить ему свободы.
Под контроль взяли не только его, но и всех тех, с кем Виолетта близко общалась, дружила. Только им действительно нечего было рассказать, в отличие от Николаса. И если он допустит хоть малейший проступок, если где-то всплывёт правда о том, что он знал о её даре, он пострадает так же, как и Деймон. Которого забрали в Совет вместе с Виолеттой.
Николас невольно погрузился воспоминанием в тот день.
Виолетту вынесли на носилках из лазарета.
Она выглядела так, словно умерла уже давно. Её кожа побелела, утратив всякий оттенок тепла, отдавая болезненной серостью, будто кровь перестала доходить до поверхности. Скулы заострились, лицо осунулось, под глазами залегли тёмные провалы, делая взгляд ещё более пустым – если бы её глаза были открыты.
Но веки оставались неподвижными.
Ресницы не дрожали. Губы, обычно живые, сжались в тонкую, почти бесцветную линию. В уголке застыли следы запёкшейся крови, которые даже не успели стереть. Волосы спутались, прилипли к вискам, к шее, словно она пролежала так не часы – дни.
Её грудная клетка поднималась едва заметно. Настолько слабо, что Николасу на мгновение показалось, она вовсе не дышит.
Руки лежали вдоль тела, безвольно, пальцы слегка поджаты, как у того, кто давно перестал сопротивляться. На запястьях проступали тонкие тёмные прожилки, следы того, что выжигало её изнутри.
Она не выглядела раненой. Она выглядела опустошённой. Как будто что-то уже забрало у неё жизнь, и оставило только тело.
Он смотрел на неё издалека. Не мог позволить себе подойти ближе. Взять за руку. Передать хоть немного тепла, того самого, в котором она сейчас отчаянно нуждалась.
Не мог.
Стоило ему сделать шаг вперёд, задержаться рядом дольше положенного, коснуться, и это заметили бы. Любая лишняя эмоция, любое отклонение от ожидаемого поведения сейчас расценивалось как подозрение. А подозрение в Совете не проверяли, его изолировали. Без разбирательств. Так же, как Деймона. Которого стражи уже выводили из здания, заламывая руки за спину.
Деймон сделал то, что Николасу хотелось сделать самому. Подошёл. Не думая о последствиях. Не оглядываясь. Просто оказался рядом с ней в тот момент, когда это было нужно. Но Николас – не смог.
Из трусости?
Из чувства самосохранения?
Или, потому что понимал: этот жест ничего бы не изменил?
Он считал это импульсивным безрассудством. Ненужным риском, который только ускорил неизбежное. Если его арестуют, он уже никому не сможет помочь.
Ни Екатерине.
Ни Виолетте.
Профессор Юдора Костаки не отходила от Виолетты ни на шаг. Словно вторая тень, она была всегда рядом. Представители Совета приставили её, чтобы она помогала Виолетте справиться, помогала выжить. Но казалось, что это совершенно бесполезно. Исцеление Юдоры проходило словно мимо тела, будто ударялось о невидимую преграду, так и не достигая цели. Её дар – мягкий, направленный на восстановление, скользил по коже Виолетты, не проникая глубже, не находя отклика. Как будто сама жизнь внутри неё была заперта за чем-то чужим и враждебным.
Юдора шла рядом с носилками, одной рукой касаясь Виолетты, не позволяя себе даже на секунду разорвать этот контакт. За то короткое время, что она пыталась исцелять её, Юдора словно отдавала собственные силы. Она сгорбилась, шла медленно, выглядела измождённой и усталой. Её лицо побледнело, под глазами залегли тени, а движения стали менее уверенными.