Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 13)

И в этом не было ни магии, ни долга, ни силы. Только простое, человеческое принятие.

Сейчас, когда свет медленно проникал в моё сознание, я поняла: я уже боялась, и не раз. Уже хотела сдаться, и не единожды. Но всегда делала паузу. Плакала. Злилась. И всё равно возвращалась к книге. К попытке. К жизни.

И сейчас я тоже не могу сдаться. Не могу уйти.

Образ маленькой меня стоял перед глазами, живой, упрямой, ещё не сломанной. И рядом Александра, чьё присутствие всегда означало безопасность и любовь.

Темнота всё ещё была где-то рядом. Я чувствовала её дыхание за спиной. Но теперь между нами появился свет, тонкий, хрупкий, как нить, натянутая сквозь бездну.

– Ты сможешь вернуться, – голос Александры вновь коснулся моего слуха. – Ты сильная, девочка моя.

И впервые за долгое время я поверила не тьме. А ей.

Ощущения тела медленно возвращались ко мне. Не резко, не болезненно, будто кто-то по одному вынимал из меня тонкие иглы, которыми я была приколота к неподвижности. Сначала пришло странное расслабление, почти облегчение, а следом тяжёлое онемение. Оно коснулось ног, затем рук, прокатилось по телу ленивой волной, оставляя за собой слабость.

Вместе с этим ощущением вернулся холод. Он исходил от каменной поверхности, на которой я лежала. Камень был безжалостным, плотным, чужим, лишённым тепла. Поясница ныла тупой болью, лопатки будто приросли к этой поверхности, словно я пролежала так не часы, а дни. И только сейчас я осознала, что одежда прилипает к коже, я мокрая. Скорее всего, меня обмазали чем-то – лекарством, настоем, влажной смесью, от которой исходил терпкий, едва уловимый запах трав и чего-то металлического.

Я осторожно попыталась пошевелить пальцами. Медленно. Почти незаметно.

Не знаю, сколько времени я пролежала без движения, но пальцы не хотели слушаться. Словно кровь отхлынула от них, словно они больше не принадлежали мне. Я сосредоточилась на этом ощущении, как на единственной точке опоры. Если я могу почувствовать пальцы, значит, я всё ещё здесь.

Я сделала глубокий вдох. Воздух ворвался в лёгкие резко, холодно, обжигая изнутри. Грудная клетка болезненно расширилась, и на мгновение мне показалось, что я задохнусь от собственного усилия. Но вместе с этим вдохом пришло и другое, осознание.

Я жива.

Это был новый рывок. Новая попытка вернуться. Вырваться из вязкого мрака, который так долго держал меня. Свет за закрытыми веками становился ярче. Уже не тусклым пятном, а настоящим, живым. Он давил, требовал, звал.

И вдруг…

Я почувствовала, как чьи-то тёплые пальцы накрыли мои. Осторожно. Нежно. Почти боясь спугнуть. Это прикосновение было не требовательным, не жёстким. В нём не было приказа. Только забота. Человеческое присутствие рядом.

Я вцепилась в это ощущение всей своей оставшейся силой. Оно стало для меня ниточкой, по которой можно было тянуться вверх, к свету, к дыханию, к реальности. Это тепло не давило, не жгло, не вытягивало силы. Оно поддерживало.

Ещё усилие.

Я собрала остатки воли, словно поднимала тяжёлый груз, и медленно, почти болезненно приподняла веки. Это было единственное движение, которое мне подчинилось. Осторожное, неуверенное, будто я боялась спугнуть саму реальность.

Свет хлынул внутрь. Сначала расплывчатый, размытый. Потом очертания. Тени. И где-то рядом, всё ещё это тепло. Рука, не отпускавшая мою.

Я вернулась.

Александра крепко сжимала мою руку. Только теперь я по-настоящему ощутила силу её пальцев, напряжённую, почти болезненную. От её ладони исходило тепло. Живое. Настоящее. Оно медленно разливалось по телу, возвращая ощущение реальности.

Когда зрение окончательно прояснилось, я увидела её.

Сколько времени прошло с нашей последней встречи?

Только сейчас я поняла, как отчаянно скучала по ней, как сильно мне её не хватало. Однако выглядела Александра плохо – слишком плохо. Я с трудом узнавала в ней прежнюю её. На ней был тёмно-серый костюм, помятый, небрежный, совсем не похожий на её привычный собранный образ. Волосы были стянуты в пучок, будто наспех. Под глазами залегли глубокие тени, губы пересохли, потрескались.

Она заметно исхудала.

И раньше Александра не была полной, её тело всегда было сильным, собранным, с выраженным мышечным рельефом. Воином. Но сейчас эта сила будто ушла. Плечи стали уже. Скулы резче. В движениях появилась усталость. Словно она давно не держала в руках меч. Не тренировалась. Не жила, а выживала.

Видеть её такой здесь было почти невыносимо. Мне хотелось расплакаться. Я попыталась сжать её руку в ответ, но вышло слабо. Пальцы едва дрогнули. Сил не хватало. Тело будто принадлежало не мне, истощённое, тяжёлое.

– Виолетта… – произнесла она, внимательно вглядываясь в моё лицо, словно боялась поверить, что я действительно очнулась.

Я почувствовала лёгкий укол в запястье и опустила взгляд. Капельница. Прозрачная жидкость медленно стекала по трубке. Поддерживали жизнь в моём изголодавшем теле.

– Ты очнулась?

Впервые её голос звучал неуверенно. Сломленно. Почти безжизненно.

– Да… – выдохнула я. Голос не слушался, был хриплым, будто я не говорила очень долго.

– Что произошло с тобой? – спросила она с тревогой.

– Где мы? – перебила я, словно не слыша её вопроса.

Я понимала, куда меня могли забрать. Но всё же цеплялась за слабую надежду, что это не так.

– Мы в Совете, Виолетта… – её голос стал тише. – Ты здесь уже месяц.

Месяц.

Она едва сдерживала слёзы. И это пугало сильнее всего. Александра никогда не теряла самообладания. Никогда не позволяла себе выглядеть сломленной. Её сила всегда держала её на ногах, даже тогда, когда всё вокруг рушилось. Она умела подбадривать, поддерживать других, находить слова, которые возвращали надежду.

Но не сейчас.

Время, проведённое здесь, изменило её. Стерло ту непоколебимую уверенность, к которой я привыкла. И теперь я тоже была здесь.

– Что произошло, Виолетта? – повторила она.

– Я потеряла контроль.

Тело начало знобить.

Только теперь я осмотрелась.

Помещение было каменным. Узким. Замкнутым. Стены – грубо отёсанные блоки серого гранита, холодные даже на вид. Камень не украшали ни символы, ни барельефы, лишь голая, равнодушная поверхность. Здесь не было ничего лишнего. Ничего человеческого.

Потолок низкий, сводчатый. Из-под него исходил тусклый, рассеянный свет – не факелы и не лампы. Холодное сияние, встроенное прямо в кладку, будто сам камень впитывал его и медленно отдавал обратно.

В одном из углов находилась простая каменная ниша, отделённая низкой перегородкой. Внутри – металлическая чаша, вмонтированная в пол, и узкая труба, уходящая в стену. Ничего больше. Грубая, холодная уборная, устроенная так же бездушно и просто, как и всё в этом месте.

Воздух был тяжёлым и неподвижным, без запаха. Ни окон. Ни трещин. Ни малейшего намёка на внешний мир. Только массивная металлическая дверь в дальней стене, с узкой полосой тёмного стекла на уровне глаз. Стекло не отражало. Оно поглощало.

Кровать узкая, жёсткая, прикреплённая к полу. Рядом металлический столик с медицинскими приборами. Капельница. Несколько аккуратно сложенных инструментов. Всё стерильно. Всё под контролем.

Камера не выглядела тюремной. Она выглядела рассчитанной. Каждый сантиметр здесь напоминал: ты находишься под наблюдением. Даже если никого не видно. Камень словно удерживал звук. Глушил дыхание. Съедал эхо. И от этого становилось ещё холоднее.

Я почувствовала, как затекла спина. Сначала это было тупое, глухое нытьё, но теперь боль стала явной, острой, от жёсткости кровати и долгого неподвижного лежания. Тело словно отказывалось вспоминать движение.

Я опустила взгляд. На мне была белая больничная ночная рубашка, тонкая, влажная, прилипшая к коже. Чужая. Безликая. От неё пахло лекарствами и холодом.

Я растерянно подняла руку и приложила ладонь к груди. Подвески, которую подарил мне Кольт, на шее не было. Я осторожно провела пальцами по коже, словно надеялась нащупать тонкую цепочку, но там было пусто.

– Мои вещи… – голос прозвучал тихо и сбивчиво.

– Здесь всё забирают, Виолетта, – ответила Александра на вопрос, который я ещё даже не успела задать. – Ничего нельзя оставить.

Я медленно опустила руку. В груди поднялась тяжёлая горечь. Единственное, что напоминало мне о Кольте, единственная вещь, которая оставалась со мной всё это время, у меня тоже отняли.

Мы не успели продолжить разговор. Послышался звук шагов. Спокойных. Уверенных. Дверь открылась. В комнату вошёл Андреас Маврос. Увидев меня в сознании, он буквально просиял. Улыбка растянула его лицо, слишком широкая, слишком довольная.

– А вы сделали своё дело гораздо быстрее, чем я ожидал, – воскликнул он с нарочитой радостью. – Вот как казнь стимулирует к содействию.

При звуке его голоса меня затошнило. Омерзение накрыло волной. Горло сжалось. Я не хотела видеть ни его, ни его улыбку, гладкую, выверенную, пропитанную лицемерием. Здесь он казался другим. Не таким сдержанным, каким был в школе. Не наблюдателем. Здесь он был хозяином.

– Ей нужно прийти в себя и набраться сил, – твёрдо сказала Александра, ещё крепче сжав мою руку, словно не собиралась отпускать. – Ей нужен покой.

– Дальше мы сами решим, что нужно Виолетте, – процедил он, даже не удостоив её взглядом. – Потому что важнее всего то, что нужно Совету.