Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 12)
Он не просто звучал, он давил. В нём ощущалась власть. Привычка повелевать. Привычка решать судьбы.
– Есть, господин Маврос, – ответил другой, женский голос. Усталый, но сдержанный. – После того как Александра начала разговаривать с Виолеттой, заметны первые реакции. До этого она ни на что не реагировала.
Александра…
Имя вновь отозвалось внутри болезненным импульсом.
– Отлично, – произнёс он с холодным удовлетворением. – Значит, профессор Костаки, вы больше не нужны Совету. Вам здесь делать нечего.
Пауза. Короткая, выверенная.
– Но это не освобождает вас от должности. Вы вернётесь в школу. Пока.
Это «пока» прозвучало как приговор, отложенный во времени.
– Если же вы вновь окажетесь бесполезны, Совет не будет столь милостив к вам.
Он замолчал на секунду, будто давая словам осесть, пропитаться страхом.
– Вы меня поняли, Юдора Костаки?
– Да, господин Маврос… – в её ответе слышалось напряжение, которое она пыталась скрыть.
– Уходите отсюда. И если вы хоть кому-то проболтаетесь о том, что здесь происходит, Совет казнит вас без разбирательств.
Теперь в его голосе не было ни тени попытки смягчить сказанное, ни желания облечь угрозу в удобные слова. Он не повышал тон, не делал пауз для эффекта, напротив, говорил ровно, спокойно, почти буднично. И именно эта обыденность придавала словам особую тяжесть. Это звучало как распоряжение, которое уже принято к исполнению.
– Не тратьте больше наше время.
Он говорил слишком самодовольно. Слишком уверенно. Словно сам стал воплощением всего Совета, их воли, их жестокости, их холодной логики. Будто уже примерил на себя роль не просто представителя, а вершителя судеб.
– А что касается вас, Александра… – он нарочито выделил её имя, растянув его на долю секунды, словно пробуя на вкус, словно проверяя, как оно звучит, когда произносится с позиции власти.
Это было не обращение. Это было напоминание.
Внутри меня всё сжалось. Тишина, в которой я почти растворилась, треснула. Их диалог прорезал моё монотонное спокойствие, как тонкая трещина по стеклу. Слова достигали меня не только слухом, они отзывались глубже, где-то в сознании, заставляя реагировать, несмотря на попытку отстраниться. Имя, произнесённое его голосом, возвращало меня в происходящее.
– То вы пока ещё окажете помощь и содействие Совету, тем самым отсрочивая вашу уже вынесенную казнь.
Александра.
Казнь?
Слова пронзили меня, словно раскололи хрупкий барьер между мной и внешним миром. То, что я так отчаянно заглушала, всплыло мгновенно, боль, вина, переживания, которые на время утонули во тьме. Они не исчезли. Они лишь ждали. Меня будто резко выдернули из вязкой пустоты обратно в реальность. Я снова почувствовала ту невидимую связь, что удерживала меня на поверхности, не позволяя окончательно раствориться.
И в этот момент стало ясно, речь идёт не о формальности.
Александра. Моя наставница. Её уже приговорили.
– Не знаю, как у вас получается возвращать Виолетту и воздействовать на неё, – продолжил Маврос, – но советую вам поспешить. Совет ждать не умеет. Вам дан срок, три дня.
Три дня. Эти слова ударили громче любого приказа.
– Но, господин Маврос… – в голосе Александры впервые прозвучало напряжение, почти отчаяние.
– Никаких «но»! – резко оборвал он.
В его интонации не было ни сомнения, ни колебания. Только раздражение от того, что кто-то осмелился возразить.
– Разговор окончен.
Громкие шаги эхом разнеслись по помещению, чётко отбивая ритм по каменному полу. Уверенные. Тяжёлые. Отдаляющиеся.
Каждый удар отдавался во мне, будто отсчитывал время. И вместе с этим звуком пространство постепенно освобождалось от его присутствия. Воздух больше не казался сжатым, стены перестали давить, но напряжение, повисшее между словами, не исчезло. Оно осело, тонким, почти невидимым слоем. Осталось в его голосе. В угрозе. В сроке. В трёх днях, отведённых на моё возвращение.
Три дня.
Слишком мало, чтобы что-то исправить. Достаточно, чтобы всё потерять.
И впервые за всё время, проведённое в забытье, во мне дрогнуло нечто, похожее на выбор. На слабое, едва уловимое желание вырваться. Освободиться от этого вязкого небытия, которое я сама когда-то позволила себе принять как спасение.
Александра.
Теперь я вспоминала её полностью. Не обрывками. Не тенями. Имя прожигало память, разум, мысли, настойчиво, болезненно, не позволяя снова спрятаться. Оно вытягивало меня наружу, туда, где боль была настоящей. И если я снова ничего не сделаю, если позволю тьме увести меня глубже, это станет концом.
Не Совет. Не казнь. А собственное бездействие.
Я ведь сама ушла от реальности. От мира, который терзал меня снова и снова, причиняя боль, страх, утраты. Я закрылась, спряталась, позволила тьме стать моим убежищем. Но сейчас, впервые за долгое время, я захотела вернуться. Не потому, что стало легче. А потому что стало страшно потерять то немногое, что ещё связывало меня с жизнью.
Александра.
Это имя несло в себе тепло. Единственное родное тепло, которое я могла ощутить сквозь толщу мрака. Оно не гасло, даже когда всё остальное во мне меркло. Долгое время именно та, кому принадлежало это имя, удерживала меня среди живых. Не силой. Не приказом. Присутствием. Именно Александра научила меня заботе, тихой, почти незаметной. Мягкости, которой в нашем мире не учат. Доверию, опасному, хрупкому.
Любви.
Запретному чувству, которое среди дампиров считалось слабостью. Ошибкой. Роскошью, которую не позволяют себе те, кто должен выживать. Но именно любовь к ней давала мне надежду. Давала смысл. Давала причину не раствориться окончательно. Желание жить, несмотря ни на что.
Медленно, словно мир заново учился существовать, начали проступать первые краски. Сначала пятна света. Затем очертания. Линии. Образы.
Я напрягала память, словно тянула её к себе сквозь сопротивление тьмы. Цеплялась за ускользающие фрагменты прошлого, за голоса, за лица, за прикосновения. За всё, что ещё не утонуло в пучине мрака, не растворилось в его холодной бесконечности. Каждое воспоминание давалось с усилием, будто я поднималась против течения. Но вместе с ними возвращалось ощущение себя.
Я не хотела исчезать. Не теперь. Не тогда, когда ещё оставалось ради чего держаться.
Темнота не исчезла сразу, она не отступает так просто. Она медленно разжала пальцы, которыми держала моё сознание, и начала расступаться, словно тяжёлая завеса, пропуская тонкую полоску света. Сначала я не поверила этому ощущению. Свет казался чужим, непривычным, почти болезненным. Он не ослеплял, он напоминал. И вместе с ним пришли образы.
Александра. И я… маленькая.
Я увидела себя такой, какой уже давно не помнила. Худые колени в свежих ссадинах, пластырь, наклеенный неровно и уже отклеивающийся по краям, растрёпанные волосы, падающие на лицо. И взгляд, слишком серьёзный, слишком взрослый для ребёнка. В нём уже тогда было напряжение.
Я стояла посреди комнаты, сжав кулаки так сильно, что побелели пальцы. Маленькая, упрямая, готовая защищаться, даже если никто не нападал. Будто жизнь – это поле боя, и сейчас я прохожу ещё один урок, который даётся мне с трудом. Учёба уже тогда шла со мной вразрез. Буквы путались, строки расплывались, а внутри росло ощущение собственной несостоятельности.
А она сидела напротив, на диване, аккуратно скрестив ноги. Прямая спина, спокойные руки, сложенные на коленях. Вся её поза собранная, сдержанная, почти строгая. Такой она была всегда, уверенной, выверенной, словно внутри неё не существовало хаоса. Рядом с ней я особенно остро чувствовала свою неуклюжесть.
Но взгляд…
В её взгляде не было ни раздражения, ни усталости от моего упрямства. Она смотрела на меня так, будто видела не вспышку гнева, не детскую слабость, а нечто важное. Словно в этой маленькой девочке с ссадинами и сжатыми кулаками было что-то ценное. Что-то, что нужно не ломать, а беречь.
Это было так давно, что казалось не воспоминанием, а сном. Будто не я прожила эти годы, а кто-то другой. Словно та девочка принадлежала другой жизни, другой реальности, где ещё не было тьмы, Совета и страха потерять себя.
Я почти забыла, какой была тогда.
Александра держала в руках старую книгу. Когда я была совсем маленькой, она читала мне сама, и я любила слушать её голос, спокойный, ровный, тёплый. Он убаюкивал, создавал ощущение защищённости. Но когда я подросла, она стала учить меня читать.
И в тот день мы читали вслух, по очереди.
Я путалась в буквах, в словах, сбивалась, злилась. Строки казались насмешкой. Я швырнула книгу на диван.
– Я не хочу, – упрямо сказала я. – У меня не получится.
– Получится, – спокойно ответила она. – Ты просто боишься ошибиться.
Я отвернулась. Ошибаться было стыдно. Быть несовершенной страшно. Особенно когда перед глазами всегда был такой идеальный пример, как она. К которому я стремилась даже в детстве, и каждый раз чувствовала, что не дотягиваю.
Тогда она встала. Не стала читать дальше. Не стала наставлять. Она просто подошла и обняла меня. Без слов. Без давления.
Я сначала замерла, не зная, как реагировать. А потом медленно уткнулась лицом в её плечо. И в тот момент мне было позволено быть не сильной. Не лучшей. Просто ребёнком.
– У тебя всё получится, Виолетта, – тихо сказала она. – Я знаю. Я в тебя верю.