Надежда Шестакова – Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков (страница 1)
Надежда Шестакова
Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков
Глава первая
Забытье – состояние, когда ты будто существуешь в собственном мире: в своём сознании, в своей тишине. И всё, что происходит за его пределами, теряет значение. Мысли живут отдельно от реальности, от той самой реальности, в которую порой страшнее всего возвращаться.
Но моё забытье не было ни покоем, ни облегчением. Скорее наоборот. Разум раз за разом прокручивал одну и ту же картину, ту, где я теряю контроль над собой.
Я не чувствовала тела, не приходила в сознание, и всё же продолжала существовать в этом внутреннем аду. Снова и снова меня уводили в Совет. Снова и снова зачитывали приговор – спокойным, ровным тоном, будто речь шла не о моей судьбе, а о сухом отчёте. И снова тьма брала верх. Она мягко, но неумолимо отодвигала меня в сторону, вытесняла из собственного тела, утягивала глубже, в свой холодный, мёртвый мир, где я переставала быть личностью.
Там не было Виолетты. Не было мыслей, сомнений, чувств. Там я была лишь оболочкой. Пустотой, в которую она вливалась без сопротивления. Я переставала быть собой и отдавалась её воле. Не потому, что хотела. Потому что была слишком слаба. Слаба, чтобы удержать контроль. Слаба, чтобы спорить с силой, древнее меня. И именно эта слабость снова и снова предавала меня.
Тьма всегда была рядом. Не как гость, а как неотъемлемая часть. Как тень, от которой невозможно избавиться, даже если стоишь в полной темноте. Как дыхание за спиной, которое чувствуешь даже в одиночестве. Она напоминала о себе в каждом приступе, в каждом срыве, в каждом моменте, когда я теряла почву под ногами. От неё нельзя было уйти, нельзя было спрятаться – ни во сне, ни в забытье, ни в самой глубине собственного сознания.
С ней следовало смириться. Принять её как неизбежность. Как вторую природу, которая всегда была рядом, просто ждала своего часа. Но принять, означало не просто согласиться. Это означало уступить. Позволить ей разрастись внутри, занять каждую клетку, вытеснить то, что ещё оставалось моим.
И всё же я цеплялась. Даже если эта борьба каждый раз оставляла меня истощённой, почти пустой. Даже если с каждым сопротивлением я становилась слабее, чем прежде.
И сама тьма не принимала меня такой – живой.
Она существовала лишь там, где не бьётся сердце. Где нет тепла, нет сомнений, нет привязанностей. Где не болит и не тревожит. Где ничто не держит. Она царствовала в пространстве без дыхания и памяти, в мире, где чувства – лишь слабость, а любовь – лишний груз.
А моё сердце всё ещё упрямо билось. Оно цеплялось за боль, за страх, за привязанности, за каждую рану и каждое воспоминание. За Деймона. За мастера Париса. За Александру. Даже за Кольта – несмотря на обиду. За всё, что делало меня живой. И пока оно стучало, я оставалась чужой для тьмы. Она ждала, когда этот стук стихнет. А я, держалась за него из последних сил.
Я прислушивалась к этим ударам – коротким, слабым, неровным. Каждый из них давался тяжело, будто сердце работало через силу, через усталость, через чужое присутствие внутри. Но именно они держали меня здесь.
Упав в руки Деймона, я вцепилась в этот ритм, как утопающий хватается за поверхность воды. Его руки удерживали меня крепко, не давая рассыпаться, не давая окончательно раствориться в той пустоте, куда тянула тьма. И в этом объятии было больше, чем поддержка. Это было доказательство, что я ещё существую, что меня ещё можно удержать по эту сторону.
Мне хотелось остаться в этом мгновении, в этой хрупкой границе, где меня всё ещё держит чужая забота и собственное сердце, а не тьма. Потому что я чувствовала: стоит отпустить, и она примет меня. Уже навсегда.
Тьма – это энергия мёртвых. Она не появлялась извне. Она рождалась внутри меня. Тихо. Незаметно. Как холод, который сначала касается кожи, а затем проникает глубже, к костям. Она накапливалась, сгущалась, набирала силу, словно искала трещину, через которую сможет вырваться наружу. Ей нужен был выход. Пространство. И если выхода не находилось, если я пыталась удержать её внутри, запереть, подавить, она начинала пожирать меня. Медленно. Мучительно. Изнутри. Сдавливая грудь, выжигая силы, лишая сна, лишая дыхания. Она не ненавидела меня. Она просто делала то, для чего существовала. А я была живой, и потому становилась для неё одновременно источником и препятствием.
Забытье, в которое тьма погрузила меня, не приносило покоя. Это не был сон. Не отдых. Не спасение. Это было вязкое, тяжёлое состояние, в котором мысли тонули, не достигая поверхности. Мне хотелось очнуться. Вдохнуть полной грудью. Резко, жадно, до боли в лёгких. Хотелось вынырнуть из-под давящей толщи, где каждый миг без воздуха кажется вечностью.
Но я не могла.
Тело ослабло настолько, что перестало подчиняться разуму. Я ощущала его где-то далеко, как чужую оболочку. Оно оставалось живым, сердце билось, дыхание едва заметно двигало грудную клетку, но между мной и этим телом пролегла пропасть. Я словно зависла на границе. Не здесь, и ещё не там. Между жизнью и чем-то иным.
Со мной остались только сожаления.
Я так мало сделала, ничего не исправила, ничего не добилась. Лишь втянула в беду тех, кто был рядом, кто защищал меня, кто верил в меня больше, чем я сама.
Впервые в моей жизни появились те, кому я была небезразлична. Не из долга. Не из жалости. Не потому, что так положено. А по-настоящему. Те, кто тревожился обо мне. Кто смотрел не сквозь меня, а на меня. Кто вставал рядом, даже когда это было опасно.
Кроме Александры, у меня никогда никого не было. Никогда – так, чтобы чувствовать опору. Чтобы знать: если я упаду, меня подхватят. И именно тогда, когда у меня впервые появилось это, я не смогла их уберечь.
Внутри тянулся беззвучный крик, глухой, отчаянный, бесконечный. Он не вырывался наружу, но разрывал изнутри.
Я чувствовала себя крошечной и беспомощной перед этим миром. Миром дампиров, где мне так и не нашлось места. Словно я изначально была лишней деталью в чужом механизме.
Меня отправили в Совет дампиров лишь потому, что я отличалась. Не вписывалась. Не была такой, как остальные. Я не предавала. Не убивала. Я просто была иной. Но в мире, где ценят порядок и предсказуемость, «иная» – уже повод для приговора.
Для чего я им нужна?
Для изучения? Для опытов? Чтобы разобрать меня по частям, не моё тело, а мой дар, и понять, как он работает? Или… превратить меня в оружие?
Ответов не было. Только догадки. И страх.
Я вспоминала рассказы мастера Париса о членах Совета, об их жажде силы, о стремлении к бессмертию, которого они так и не достигли. Теперь у них была я. Их новый шанс. Но шанс на что – я не понимала.
Я почти ничего не знала о себе. Ни о своей силе, ни о природе тьмы, живущей во мне. Лишь одно становилось всё яснее: в одном живом теле нам с ней слишком тесно.
Без связи с вампиром я медленно угасала. Эта связь была не прихотью и не слабостью, а необходимостью, без которой я погибну. Он забирал мою тёмную энергию, пропускал её через себя, тем самым позволяя мне оставаться живой. Он принимал часть моей тьмы, и возвращал мне силы.
Он давно переступил грань жизни, как и сама тьма. Смерть для него не была концом, лишь иной формой существования. Он был цельным с тьмой, не сопротивлялся ей, не боролся с ней. Он принадлежал тому миру – древнему, холодному, чуждому живым, – миру, в который мне было ещё слишком рано уходить.
Эта связь давала мне опору, удерживала на поверхности, не позволяя утонуть в собственной тьме. Но теперь её не было.
Кольт – вампир, с которым я когда-то была связана, – ушёл. Он оставил меня одну. Забрал не только мой шанс на подобие нормальной жизни, но и сердце, которое я сама, добровольно, отдала ему.
Он отказался. Отверг меня. Решил, что мои чувства, лишь следствие тёмной связи, что скрепляла и удерживала нас, а не нечто настоящее. Не выбор. Не любовь.
И теперь я стояла перед собственной тьмой, без защиты, без опоры. Я чувствовала её взгляд. Холодный. Выжидающий. Будто она проверяла, удержусь ли я среди живых… или всё-таки сорвусь в бездну – туда, к мёртвым.
Впервые за всё это время её образ материализовался и встал перед моим внутренним взором. Я могла видеть её, не как отражение, не как искажённую тень самой себя. Это была не я.
Я видела тьму отдельно от себя. Слишком цельную. Слишком чужую. Слишком настоящую для того, что должно было быть лишь частью меня. Она стояла передо мной так отчётливо, будто была кем-то посторонним, вторгшимся в моё сознание.
Сначала она напоминала клубящийся дым, густой, вязкий, словно сотканный из ночи без единой звезды. Чёрное облако медленно собиралось в очертания, уплотнялось, вытягивалось, становясь всё плотнее и чётче. И вот в этой сгущающейся темноте начали угадываться человеческие формы: линия плеч, изгиб шеи, лёгкий поворот головы.
Она не возникла резко, она словно проявлялась, как тень при заходящем свете, постепенно обретая контуры.
Лица как такового не было, но я чувствовала взгляд. Он лежал на мне тяжёлым, внимательным присутствием. Там, где должны были быть глаза, тьма была глубже, плотнее, как два бездонных провала, в которых не отражался свет.
Её очертания были текучими: край силуэта то расплывался дымом, то снова собирался, будто сама форма не была для неё чем-то обязательным. И всё же она стояла передо мной, как человек. Прямая. Спокойная. Уверенная в своём существовании. А вокруг нас была лишь пустота.