Надежда Салтанова – Следующая остановка – дача. Сборник рассказов (страница 3)
– Бабуль, ну а тебе-то это зачем? – искренне поинтересовался Ваня, допивая свою порцию мятного чая.
– Так эть, у меня, касатик, завтра Международный слёт нечисти в Сумерках. Я ступу нову модну прикупила, а бёдры девичьи не лезут в её ни шиша! Серый слово дал, что поможет. И не набрехал, пёс. Уже чую, как похудела.
– А на помощь зачем звала?
– Армопластика, – Волков тактично вмешался в диалог. – Процедура болезненная, но с моментальным эффектом.
– Считай, Ванюша, что я себя в жертву красоте принесла… – подытожила Яга.
…Слёт на Ивана Купалу прошёл у бабушки хорошо. Ступа ей после массажа Сергея оказалась даже немного велика, что привело старушку в неописуемый восторг.
А ещё полгода спустя в Нарме открылся первый районный салон красоты и действенного массажа «Серенький Волчок».
«Серенький Волчок: Ваш бочок не будет прежним!»
Колобок
Дарья Копосова
– Серый, бабушка не просит, бабушка настоятельно рекомендует, – Яга мерила костяной ногой директорский кабинет клиники «Серенький волчок», навязчивым метрономом стуча по нервам Сергея Волкова. – Это случится: он вырвется на свободу, сбежит, его поймают и убьют, пройдёт время, и он вернётся, и всё повторится вновь. Это страшное проклятье, и нет ему конца и края…
– Проси Алису, это её забота, – буркнул Волков, наблюдая за ковыляниями Яги. – Или я похож на рыжего?
– Ты же знаешь, это бесполезная временная мера. Иначе с чего бы ему возвращаться? – Бабка как-то по-ведьмовски бодро приковыляла к столу и упёрлась в него морщинистыми когтистыми кулаками. – Пожалей хоть стариков… Избавь от мучений!
– У меня безглютеновый трип… – отмахнулся от назойливого давления Серый.
– Чавой? – Яга, как и многие женщины её возраста, переходила в решительное наступление, когда не понимала нынешнюю молодёжь.
– Я завязал, ясно?! – оскалился Волков. – Хватит с меня убийств…
…Он приходит в себя в душной вонючей кухне, насквозь пропахшей трупами подобных ему пленников. Снова. В который раз он уже видит это? Обшарпанный подоконник, деревянное окно, стекло с трещиной. На облупившейся раме пятна от картофельного клестера – зимой из окон дует, они заклеивают щели.
Какие хозяйственные. Наверняка для соседей они прикидываются добропорядочными людьми. Вряд ли кто-то знает про их маленький секрет… Ему плевать, что они задумали. Он просто хочет поскорее выбраться отсюда. Сбежать, пока они спят. Сбежать снова. Стекло предательски искажает картинку, но за ним дремучий лес – вот он, рукой подать. Просто нужно бежать…
Он падает на пол. Голова раскалывается, словно по ней не один раз ударили кочергой. Да что там голова, всё тело ломило от боли. Во рту пересохло, жар – будто он побывал в аду – сводит с ума. Самое сложное – добраться до двери, не издавая звуков. Тело пока плохо слушается. Ничего, он это уже проходил. Сотню? Тысячу раз? Сейчас станет легче, ещё пару метров, и свобода.
Половица предательски скрипит, когда он уже почти добрался до порога. В комнате за стенкой слышится возня, и размеренные шаги отдают вибрацией по деревянному полу и становятся ближе. Но охотник не спешит, словно издеваясь над жертвой, растягивая удовольствие, созерцая панику. Наслаждается слабостью и страхом.
Мурашками на пересохшей коже он чувствует, как руки смерти тянутся к нему. За спиной раздаётся этот клокочущий звук – протяжное кряхтение монстра – пальцы цепляются за бок. Но проходят по касательной. Он вырывается из плена. Он свободен?
Лапы молодых ёлок хлещут по лицу, иглы впиваются в кожу. Сколько времени он бежит? Сколько раз он падает, если земля хрустит на зубах? Чтобы остаться в живых, ему нельзя попадаться на глаза никому. Никому. Ни зайцу, ни медведю. Никому. Но в особенности…
– Привет.
Он утыкается в хипстерские кеды. Оголённые щиколотки. Зауженные джинсы. Белоснежный оскал.
– Нет, – хрипит он, отползая от встречного. – Ты меня сейчас отпустишь. Ты должен меня отпустить! Это всё неправильно! Вы все должны отпустить меня!
– Кусь…
Это улыбка? Он не понимает. Клыки – последнее, что он видит прежде, чем весь мир гаснет. Снова…
– Как-то ты неправильно, бабусь, сказку про Колобка рассказываешь, – участковый Иван Телепеньев положил в чай ещё ложечку земляничного варенья. Только что он помог Яге поправить ограду возле избы, за что был награждён обедом и байками. – При чём тут волк? Его же лиса съесть должна.
– Это вы всё переврали в своём городу. А бабушка говорит, как было. Как должно быть. И никакая это не сказка. А наша – и ваша, прошу заметить, реальность. Дед с бабкой не всегда были стариками. По молодости, по глупости женщина понесла вне брака. Да сраму испужалась. Порешала сделать аборт. А какая в деревне медицина, ежели я тут главный аптекарь? Неудачно она от ребёнка избавилась. И навлекла на себя проклятье: до смерти без детей жить, а ежели захочет ребёночка завести – то родится он мертвяком. В отчаянии и с мужниного согласия слепила она Колобка. Без соли. Чтобы не разгневать силу нечистую. Колобок – он ведь хлеб, и зла людям не творит. Но и в мире живых остаться не может, потому всякий раз, появившись, в лес бежит. Однако же, мало сбежать от деда с бабкой. Чтобы попасть в мир мёртвых, ему проводник нужен. А пожрать демонов безвозвратно умеет только Серый Волк.
– Как же тогда лиса появилась в сказке? – Ваня мысленно прощался с привычным сюжетом детской истории.
– А мне почём знать? Это вы, неграмотные, её туды засунули. Мол, волк – глупый, лисица – хитрая. Вы поколениями сказку коверкали, и нам пришлось подчиниться, – проворчала Яга. – Вот только лиса Колобка хоть и жрёт, а провести в Замирье не может. И бабка с дедом снова его пекут. И он снова убегает. И лиса снова его жрёт. И так без конца и края. Пока не придёт Серый и не избавит нас от проклятья.
– Так… Ты уговорила Серого? И Колобок теперь насмерть съеден? – участковый траурно стянул фуражку с головы.
– Упокоен, – поправила Яга. – Всему-то тебя, Ваня, учить надо…
Полуденница
Дарья Копосова
Когда летний день становится адским пеклом. Когда тени исчезают, превращая мир в плоскость. Когда люди пропадают с улицы, а звуки жизни уступают мёртвой тишине. Когда кажется, что время остановилось и уже не продолжит свой ход. В эти долгие минуты небытия по земле ступает Полуденный Ужас. Попадаться ему на глаза не смей – закружит голову и убьёт на месте…
…Яше было четыре, когда он начал болеть. Стоило в летний день поиграть с мальчишками на солнце, как руки и лицо покрывались уродливыми волдырями, словно Яшку в крапиву уронили. Из Гаев, деревеньки, что стоит на речке Паника, до городу путь неблизкий, и родители мальчика, не со зла, тянули с визитом к доктору. То посевная, то сенокос, то уборочная страда – всё как-то не до того. Собрались, когда уже наступила белая осень, да и то бестолку – врач развёл руками и назвал слово, которое Яша тогда не запомнил. Мама много плакала, а потом сказала:
– На солнце выходить не смей. – И Яша слушался маму.
Яше было шесть, когда у него не осталось друзей. Ещё бы, кто захочет водиться с таким? Сидит себе целыми днями дома, в рубахи и портки кутается, носу на улицу не кажет. В жмурки не играет. В прятки не играет. В салки не играет. Странный. И хмурый. Ну его.
Яша сидел на крылечке под защитой резного козырька. Солнце было в зените, пробиваясь лучами сквозь ажурное кружево деревянной вязи, и малец внимательно следил, чтобы полоски света не коснулись босых ног. Такая у них с солнцем была игра.
– А как тебя зовут? – детский голос прозвучал неожиданно, напугав мальчика. Он поднял глаза и увидел на тропинке возле дома девочку лет шести. – Меня вот Полуша. Со мной никто не дружит. А ты? Будешь дружить?
– Яша, – запоздало ответил он, поднимаясь с полу на ноги.
– Поиграй со мной, Яша, – попросила девочка и склонила вихрастую золотую голову к острому голому плечику.
Мальчишка сделал было шаг навстречу, но замер.
– Нельзя мне, Полуша. Я болею… – Яша горько вздохнул, усевшись на верхнюю ступеньку крыльца.
Но Полуша всё равно приходила к нему и приносила подарки. Она дарила ему букеты ромашек, душицы и иван-чая, укладывая их на крылечке. Как жаль, что полуденный зной раз за разом убивал цветы, сминая их листья и соцветия ещё до того, как Яша успевал забрать девичий подарок. Но Полуше он всегда был благодарен и не обижался на неё.
Яше было тринадцать, когда отец впервые ударил мать за то, что та родила ни на что не способного сына. «Он только ест нашу еду и ничего не делает!», – услышал парень сразу после раскатистого шлепка батиной руки по мамкиной щеке. Яша кинулся на отца, но тот с легкостью вышвырнул щенка на крыльцо, захлопнув дверь. Он продолжал орать и ругаться, что Яша не сеет хлеб, не пашет землю, не косит сено, не выпасает скот. Парень, прильнув к замочной скважине и превратившись в слух, проворонил момент, когда солнечный луч раскаленным гвоздём впился в ногу, оставляя отметину.
– Яша, погуляй со мной! – голос Полуши звучал капризно и светло. Из девочки в жёлтом сарафане с бантиками на острых загорелых плечах она превратилась в юную девушку с бронзовой кожей. Яша всегда восхищался и немного завидовал, как она так не обгорает на солнце.
– Ты же знаешь, Полуша, я сейчас не могу, – раздражённо ответил Яша, плюхнувшись на ступеньку и активно дуя на ожог. – Я от солнца болею.