Надежда Салтанова – Следующая остановка – дача. Сборник рассказов (страница 4)
– А чего дуешься как мышь на крупу? – передразнила, тряхнула рыжей косой и сунула руки в безразмерные карманы оранжевого сарафана.
– Папка маму бьёт…
Полуша впервые видела, как Яша плачет. Но всё равно приходила к нему и приносила подарки. Практически каждый день, ровно в полдень, он забирал со ступенек крыльца то зайца, то утку, то куропатку. Как жаль, что полуденный зной раз за разом губил животину ещё до того, как Яша успевал найти девичий подарок. Но Полуше он всегда был благодарен и не обижался на неё.
Яше было девятнадцать, когда он пошёл деревенским гробовщиком. И если днём от него проку не было, то летние ночи как нельзя кстати подходили для рытья могил – светлые, туманные, прохладные. И хотя Яков научился жить в подсолнечном мире и носить одежду, которая берегла его от ожогов, с кладбища он старался возвращаться до зари.
Порой он мог часами сидеть на крыльце, прячась в тени козырька и наблюдая за рассветом. Он любил солнце. Как любил девушку, что оставалась его другом все эти годы.
– Потанцуй со мной, Яков! – звала Полуша, протягивая руки к юноше. Её рыжие локоны струились на солнце, а полевые цветы путались в волосах. Белая рубаха до колен ловила потоки ветра. Девица пританцовывала, словно не могла стоять на месте. И Яша вдруг ощутил страх, что она вот-вот улетит, исчезнет. – Ну, потанцуй со мной!
– Не могу, Полуша. Ты же знаешь, – Яков любовался ею, не в силах отвести глаз. И усталость от бесконечного рытья могил как рукой снимало.
Полуша кокетничала, стреляла лучистыми карамельными глазками, но всё равно приходила к нему и приносила подарки: во вторник, в час по полудню, от солнечного удара померла баба Нюра, в пятницу, в полдень, в поле от солнца помер дядя Гриша, в субботу, в полдень, в поле от жары задохнулся дед Аркадий…
Яков не был благодарен Полуше. Но не обижался на неё.
В тот день отец с мамой опять поругались, и батя ушёл из дома к соседу. В такие моменты единственное, чего хотелось Яше – навсегда сбежать из дома и больше не видеть этих ссор, не ощущать себя виновником всех семейных невзгод.
Жара надвигалась так неотвратимо, как движется по небу грозовая туча, сметая всё на своем пути. Не убежать от неё и не скрыться. И хочется побольше воздуха в лёгкие набрать прежде, чем нырнёшь с головой в душную пучину полудня. Да только всё это бестолку, всё равно задохнёшься.
– Потанцуй со мной, Яков! – Полуша плясала возле крыльца, притаптывая жухлую траву. Яша любовался ею и думал о том, что если бы он на ком и женился, то только на ней.
– Ты не носи мне больше подарков, Полуша. Ладно? – мягко попросил он, тщетно пытаясь сосчитать веснушки на курносом девичьем носу.
– Неужто тебе они не по нраву стали? – удивилась. Но Яков знал, что она просто играет с ним.
– Нехорошо это как-то. Не по-людски…
– Тогда потанцуй со мной! – Полуша остановилась и в сердцах притопнула ногой. – Потанцуй со мной, Яков!
– Ты же знаешь, я… – но не успел он договорить, как из соседского дома вывалился пьяным лебедем его горе-папаша. Тяжело дыша и вытирая со лба пот, шёл он по солнцепеку, заплетаясь в ногах, да песню пел.
Полуша обернулась и медленно начала пританцовывать, стараясь попасть в такт пьяной песни. Она хитро взглянула на Якова, улыбаясь почти зловеще:
– Потанцуй со мной. Иначе сам знаешь, что будет.
Яша смотрел то на отца, то на девицу, что смеялась и плясала вокруг пьяницы, протягивая к нему свои руки. Ещё секунда, ещё шаг, и она коснётся его, бросив в ноги Якову бездыханный щедрый подарок. Её пляска становилась всё злее и быстрее, и пьяница уже спотыкался, едва держась, чтобы не упасть.
– Полуша, стой! Я буду… Я хочу с тобой танцевать! – Яков спрыгнул с крыльца, жмурясь от беспощадного солнца. Он перехватил ладони любимой, ощутив в тот же миг, как горит его тело…
…Единственный бар на небольшой пешеходной улице открывался без десяти минут полдень. Ровно в это время в его двери входил единственный столь ранний посетитель – седовласый пожилой мужчина. За многие годы он стал частым гостем, и бармены обращались к нему по имени. Он был немногословен, но приветлив. Выпивал одну пинту светлого, дожидался полудня, и уходил, оставляя щедрые чаевые. Однако сегодня на улице стояла такая невыносимая жара, что бары и кафе с кондиционерами и килограммами льда в напитках были единственным спасением от адского пекла. Бармен Виталик надеялся, что посетитель задержится, но тот не собирался нарушать ритуал.
– Яков Семёныч, может, посидите ещё? Ну, жара же сумасшедшая. Того и гляди солнечным ударом пришибёт, – попытался вразумить старика сердобольный Виталий.
Непослушными пальцами рук, покрытых шрамами от ожогов, седой мужчина отсчитал чаевые. Улыбнулся по-отечески.
– Меня? Не пришибёт.
И вышел за двери. Усмирять свой Полуденный Ужас.
«Пуаро» на даче
Дарья Журавлева
Я только зашла на дачный участок, как стремглав побежала к соседке Ольке, внучке бабы Мани. Олька была весёлой девчонкой, с которой мы дружили всё лето, пока отбывали срок на дачах. Наши дачи находились по соседству, забора между ними не было – хватало пролеска и пруда, чтобы оставаться добрыми соседями. Пруд – гордость моего деда, он сам его создал. Выкапывал, выкорчёвывал, таскал камни – одним словом, делал всё, чтобы получить необходимую воду для полива. Я же выращивала в нём головастиков и мелких рыбёшек, за жизнью которых мы с Олей постоянно наблюдали. Очень оберегали нашу живность от дачников с их поливом и от мальчишек с их рыбалкой.
Вот возле пруда мы с Олькой и пересеклись. После радостных объятий и визгов обсудили все события вне дачи. А дальше Олька покосилась на мрачный дом наших соседей, что был через дорогу, и тихо прошептала:
– Как эти приехали, так окна у них занавешены. Мать моя правду говорит, ведьмы они, эти Кислявские, изводят людей… Ох, изводят…
Да, дом Кислявских, наших соседей с другой стороны дороги и пруда, гостеприимством не отличался. Всегда мрачный, нелюдимый дичок, как его хозяева и их дочь Олеся. Дружить с Олесей у нас не получалось, какая-то она колючая, неприятная, чуть что – сразу бежала «стучать» на нас родителям. Мать Олеси походила на медузу: тихая, плавная, постоянно подслушивающая. Отца Олеси видели пару раз со спины, он никогда не здоровался и к соседям не выходил. Вот такая компания проживала рядом с нашими дружными дачами. И, вроде, ничего, если не лезут к нам, но с недавних пор начали происходить изменения. В доме их перестал гореть свет по вечерам, хотя они абсолютно точно в нём были. Вместо светлых тюлей появились плотные тёмные шторы, на крыше сохла какая-то трава. Днём соседи практически не выходили из дома, а если и выходили, то были какие-то блёклые, как трупы. И это, на минуточку, летом на даче – с полным дел огородом. Хотя в этом году и огорода у них не было…
– Оль, а как это – изводят? Почему сразу ведьмы?
– Как да как? Легко! Сама посуди, как дикари живут в своём доме: окна закрыты, двери тоже, из дома не выходят. Приедут в пятницу вечером, шмыг в дом и сидят молчком: ни шашлыка, ни полива… – многозначительно протянула Олька.
– Ну сидят! Имеют право – дом их. Никто на дачах не пропал, все живы, никого не извели, – меня эта тема не зацепила поначалу, но вдруг: – Слушай, Ольк, а ты слышала, что из тюрьмы ещё весной сбежали пять заключённых? Может, они там сидят и Кислявских в заложниках держат? А? Ты прикинь, если так… Что делать-то будем?
– Ой, блин, страшно, Даха. Давай родакам скажем, пока нас в заложники не взяли? – Олька явно пыталась соскочить с темы, которую сама же и завела.
– Ты что, Оль? Что скажем-то? Нам тут показалось, что соседи наши – ведьмы, а потом, что их в заложники зеки взяли? Так, например? А пойдем-ка, Олька, поближе подойдём. Поедим киш-мыш в кустах, рядом там, – я решительно двинулась в сторону кустов киш-мыша. Олька сопротивлялась поначалу, но под угрозой быть скинутой в пруд пошла.
Дом Кислявских был в нескольких метрах от нас. Мы тихо ели ягоду и посматривали на дом, как вдруг Олька взвизгнула и сильно сжала мне руку. Из окна дома на нас смотрел отец Олеси. Вид у него был жуткий: белое лицо, чёрные круги вокруг глаз, седые волосы. Взгляд раздражённый, как будто мы помешали ему спать. Посмотрев на нас, он резко задёрнул штору.
Мы ещё немного поели ягоду, чтобы не выглядеть странно, и пошли по дороге, вглубь дач, тихо переговариваясь.
– Даха, точно заложники. Ты видела его лицо? Надо идти к родакам, – Ольга гнула свою линию. Вид у неё до сих пор был перепуганный, по цвету лица она сильно походила на отца Олеси.
– Оля, ну что ты заладила: к родакам, к родакам. С чем мы пойдём-то? Нет, нам надо в дом Кислявских попасть, – моя субличность Эркюль Пуаро решительно была настроена на разоблачение преступников.
На том и порешили, хоть Олька и сопротивлялась знатно, но пруд решает многое. Действовать решили через Олесю, она в обед приходила к пруду. Вот её мы и ждали. Завели слабый разговор ни о чём, Олеся говорила с нами через губу. Выглядела она, кстати, тоже не очень – пожухшая, бледно-серая. Чтобы завлечь её ближе к краю пруда, мы рассказали, что глупые мальчишки притащили в наш пруд щуку, и она всех других рыб в пруду пожрала и теперь мучается там одна.
– Вон Олеся, она возле дерева сидит! Глянь только! – орала Олька-завлекалочка.