Надежда Плевицкая – Мой путь с песней. Воспоминания звезды эстрады начала ХХ века, исполнительницы народных песен (страница 27)

– А теперь, вишь, какая краля у меня ходит, – радовался Потап Антоныч.

Вокруг дедушки Потапа шумит теперь детвора. Так много ребят, что я и не знаю, какие внуки Потапа, а какие мои племянники.

– Сколько у тебя, Николай? – спрашиваю я брата. – Я счет им потеряла.

– Да столько же, сколько у отца Николая. Я с ним наперегонки иду, – шутит брат. – Своей Параше я настрого приказал от попадьи не отставать, а она, дура, в один год возьми да отстань. Хорошо, что на другой год двойню родила. Теперь сравнялись. По девяти штук у нас. Поровну.

Двойня Николая была славными молодцами. Похожи друг на друга так, что если бы не разные ленточки на рубашках, и различить нельзя, неразлучны, любят друг друга. Если обидеть одного, другой плачет, будто и ему обида. Если спросить одного, как зовут, сразу отвечают два голоса:

– Я Жахарь. Я Штепан.

Проведав, что у меня можно полакомиться, детишки повадились ко мне. Мальчонки за конфетками, а девочки и за конфетками, и за лентами для косичек.

Из любви к ребятам я с удовольствием приняла на себя попечительство в нашей церковно-приходской школе. Мне было приятно что-либо сделать для односельчан. Когда на Морозовском околотке сгорело семь хат и заголосили погорельцы, высохли их слезы после моего концерта, данного в Курске, им в помощь.

Разве много надобно мужику, чтобы был он счастлив? Есть у него изба новая, корова да лошадь, вот и счастлив мужик.

В Винникове с особым нетерпением ждала я свой любимый зеленый праздник – Троицу.

Прошло много лет с той поры, как маленькая Дёжка проводила здесь Троицын день.

И вот загудел с нашей старой колокольни новый колокол. Исполнилось давнишнее желание прихожан сменить дребезжащий колокол на новый, и мне посчастливилось осуществить эту мечту мужиков.

Хорошо в нашей старой церкви. Все тут по-прежнему. И я стою на том же месте, где всегда стояла с матерью, у правого клироса, против Авраама, приносящего в жертву своего сына. А золотой над ним луч, который некогда грозил упасть, теперь, по милости нового ктитора, в исправности.

Внизу, под Авраамом жертвоприносящим, большой образ Троицы, в тяжелом серебре. Сегодня, как и тогда, он утопает в цветах, и жарко пылает пред ним костер мужицких свечей. Что-то детское светится в глазах мужиков, когда они ставят свечи и молятся с такой верой, будто кусочек своего сердца зажигают пред образом Троицы.

Нигде я не чувствовала этот праздник так ярко и полно, как в Винникове. Тут разливается всюду зеленая Троица, светится в глазах стариков и молодых, пахнет ситцем, кумачом, дегтем, алеет в лентах девичьей косы, в венках на детских головенках, шумит в березах белоствольных, в связках сорванных пионов. Здесь всюду праздник, и ликует весь простор зеленый, ликует хоровод веселый, звенит лихой каблук саянки в паневе-кичке золотой, и пляшут бисерные кисти над черной бровью молодайки. Вот где праздник, вот где ликованье.

Гостеприимные винниковцы угощали меня молодым красным квасом, потчевали лапшой и солониной, а тем временем молодой художник Д. Мельников, гостивший у меня, не пивши и не евши, целый день носился с холстами, набрасывая этюды. Эдмунд Мячеславович Плевицкий любовался плясками и хороводами «с точки зрения балетмейстера», а мой аккомпаниатор А.М. Зарема, прикрывши лысину соломенной шляпой, приударял за молодыми саянками, одаривая их пряниками, орехами и всякими сластями.

Вечером мы собирались на маленькой нашей террасе и делились впечатлениями. Все были в восторге, и мое винниковское сердце наполнялось гордостью.

Однажды моя матушка разглядывала этюды Д. Мельникова, и попалась ей на глаза выпавшая из папки карикатура, сделанная на меня Мельниковым для «Солнца России».

Мать рассматривала ее долго, потом откашлялась и исподволь стала пенять художнику:

– Ты, деточка, Митя, труд любишь, што и говорить, все глазки портишь, без устали на все прижмурившись глядишь, а путного из тебя ничего не выйдет, как я посмотрю. Ведь Надичка у меня краля, а ты из нее страху подобно, что сотворил. Ты лучше людей перестань мулевать, а снимай лошадей. Ты хорошо их выписываешь. Вон, как живые по пари не ходят.

Мать указала на стену, где висело полотно Мельникова. Я подобрала его карикатуру и засмеялась.

– А ты еще смеешься, – рассердилась на меня мать. – Ведь на этакую картину и глядеть тошно, а вам смех.

Мы объяснили, что это шутка, и мать немного успокоилась, но все же советовала художнику лучше писать «всурьез, а портить личности даже в шутку не след».

Отшумел веселый сенокос. Помню, в августе мне прислали граммофон. Бабы, видевшие его впервые, пришли в смятение, заглядывали в трубу, бегали вокруг и не знали, танцевать ли им под эту штуку, в которую «должно, сам лукавый забрался», или, перекрестясь, бежать без оглядки. Но где лукавый замешан, там и пляскам начало. Когда граммофон огласил мой милый лес Мороскин, в сумерки из деревни потянулись парни и девки, и старики от них не отставали. Располагалась также под дубками, березочками и винниковская интеллигенция: учитель, псаломщик, даже голова нашего нелюдима-дьякона иногда выглядывала где-нибудь из лопухов.

Гуляли к нам и поп с красивой попадьей, больше по воскресным дням, так как отец Николай, хотя и академик[35] был, а тянул свою лямку, как все сельские священники: сам пахал, сам сеял, и косил, и молотил, все сам, без работника, и никогда не унывал. Закрутит, бывало, косу, подоткнет полы подрясника, вскочит на турник и такую мельницу завертит, что его старший сын угнаться не мог.

Отец Николай нравился мне тем, что был прямой человек. Все, что думал, то в глаза говорил.

Помню, как он бранил меня за то, что я во второй раз замуж собралась. Даже года на два меня состарить пы-тался и уверял, будто метрику мою читал. За меня тогда мать заступилась.

Мороскин лес, некогда царство деда Пармёна, теперь стал самым оживленным местом в селе. Тихими летними вечерами, когда все благоухало и золотая полоса зари еще радовала глаз, а далекие голоса казались в ясном воздухе близкими, я выходила на свою террасу и благодарно смотрела на Божий мир, который казался мне великим храмом Господним, где все служит Творцу, где каждый цветок, каждый листик шлет Ему ввысь свои свежие молитвы.

По тихой вечерней заре, через пруд, через сад, то смех веселый долетит, то пес залает, то дальняя песня, а от Каменевской рощи, там, где поповские загоны, льется милый звук свирели. Блаженные мои вечера деревенские, в сердце чистая тишина и молитва.

На ступеньках, у крыльца, в кругу внучат, откушав чаю, ведут беседу мать моя и ее друг Потап Антоныч. Разговор у них всегда начинается с хозяйства: про урожай, про скотину и про погоду. Потом расскажут, что им снилось, так и подойдут к любимой беседе: мать про жития святых, а Потап Антоныч, во всякий час со молитовкой, о проделках всякой нечисти лукавой; готовы хотя бы всю ночь толковать.

После того, как едва не погубили его Настю «порчей», все грозился Потап Антоныч подстеречь мучителей душ христианских да хлобыснуть осиновым колом, «чтобы дня три гузна почесывали». А грозил он больше всего ведьме Кузьминихе, которая «никак издохнуть не может, хоть ей за сто перевалило. Земля ее, стало, не принимает».

Эта самая Кузьминиха уже сколько раз у Потапа Антоныча из-под ног шмыгала, то кошкой прикинувшись, то собакой, а то свиньей, а встречалась – «раздери ее ястребы» – в разных местах: и около погоста, и около Никишкиного амбара, что недалеко от Кузьминихиной хаты. А раз у самой хаты собакой прикинулась.

– Ну, Антоныч, дак ето наш Рябчик был, – замечала мать.

– Нет, Хроловночка, Рябчик бы брехал, а ета, колотик, молчком шмыгнула.

– Да чего Рябчику на свово человека брехать? – настаивала мать, но Потап Антоныч не сдавался.

Он утверждал, что все «подъясельные, домовые, прудовые, подколесные, гноявые», кого ни возьми из чертенят – приятели Кузьминихи, и не кто иной, как она самая, из-под ног у него шмыгала.

– Ну уж, и попадись теперь она мне, – устрашающе потрясал он осиновым колом.

– Ты смотри, Антоныч, – предупреждала мать, – со страху Рябчика нашего не обидь, а то с испугу человек и всякую скотину за Кузьминиху может принять. Ты, Антоныч, послушай мене и замест осинового дрюка молитвы читай. Страх от человека отходит, когда читаешь «Да воскреснет Бог». Всякая нечисть от етой молитвы разбегается. Сказано в молитве: «Прогоняй бесы силою на тебе пропятого», вот какие слова великие. Я всю жизнь все со молитвой ночь о полночь ходила и ничего не боялась, без палки твоей осиновой. Молитва из огня-полымя вынимает.

Тут же мать для примера рассказывала про Марию Египетскую, как она из блудниц, по молитвам, святой венец прияла и как святые угоднички Божии от искушений дьявольских молитвами спасались. Лукавый-то все норовит искусить душу чистую-святую: куда доступ ему труден, туда его и тянет.

– Правильно, во святой час, – соглашался Антоныч. – «Он», прости Господи, не к ночи будь помянут, всюду пролезет, даже и в храм Божий.

Тут Потап Антоныч рассказывал про двух рогатых, которые забрались во храм в то время, как там служил обедню Святой Угодник. Рогатые уселись на карниз и стали записывать все грехи молящихся во храме, которых до того сами же соблазняли. Но когда у них воловья кожа, на которой писали, была вся исписана и места не хватало, они уперлись копытами в карниз и стали натягивать кожу, да так, что один рогатый с натуги угрешился. Святой Угодник, видевший все, улыбнулся. Тогда рогатые и его на воловью кожу записали.