Надежда Плевицкая – Мой путь с песней. Воспоминания звезды эстрады начала ХХ века, исполнительницы народных песен (страница 20)

А дворцовый комендант В.А. Дедюлин покорил меня своей внешностью хорошего русского солдата и искренней прямотой беседы.

– Мне жаль, – говорил он, – что государя нет в Ливадии. Он, наверное, пожелал бы послушать вас. Он так любит народную песню.

И почему-то печаль дрогнула в его голосе, и мне показалось, что черные глаза дворцового коменданта наполнились слезами. В белом зале на приеме у барона Фредерикса я встретила тогда много хороших друзей, с которыми меня разлучила только грозная гроза, ветер дикий и темный.

Успех десяти концертов в Ялтинском театре, у Глазуненко, был началом моей концертной дороги.

Я не вернулась к «Яру» московскому. Судаков так на меня за это рассерчал, что для одного сраму, а не ради денег прислал описывать мои пожитки в театре Блюменталь-Тамарина, где я давала концерт.

Но Маша, моя шустрая горничная, спрятала наряды, и когда я вернулась со сцены в уборную, то, кроме пары парчовых туфель и судебного пристава, описывающего туфли, никого и ничего у себя не нашла.

Мы посмеялись с приставом, и скоро ковровая тройка, трезвоня бубенцами, понесла нас к «Яру». Мы привезли Судакову мои описанные сокровища. Под пение цыган Судаков пил со мной из парчовых туфель мировую.

Судаков мужик был умный и понимал, что моя дорога от «Яра» перекинулась в Большой зал Консерватории, где уже был объявлен мой первый концерт. Он знал, что все билеты на него проданы, и даже не пытался упрашивать меня о возвращении к «Яру».

Первым концертным импресарио моим был маленький и пузатенький В.В. Семенов с белым кукольным лицом. Еще в Крыму он заключил со мной договор на десять концертов. С каждого я получала по триста рублей.

Когда сборы стали давать по пяти тысяч на круг, Семенов засовестился, что мало мне платит, но трехсотрублевого гонорара не повысил, а стал мне подносить на каждом концерте подарки, и все громоздкие. Раз даже поднес большую чугунную статую с электрическими лампами, и, когда человек подвинул ее ко мне на сцене, Семенов включил провода, и пыхнуло мне ярким светом прямо в лицо.

Он этакие чудачества любил, а я их терпеть не могла. Ну и досталось ему за его подарок!

Я не была жадна на деньги, и только успех искренно радовал меня. Концерты с В.В. Семеновым еще не были закончены, а я уже подписала новый договор, с В.Д. Резниковым, более выгодный. Резников сам мне предложил сорок концертов с гарантией: десять в столицах по две с половиной тысячи рублей за каждый, десять по тысяче рублей и двадцать по восемьсот.

Вот и достаток ко мне пришел, что позволило мне взять хорошую квартиру в Дегтярном переулке.

Квартира устраивалась, а я, как поселилась по приезде из Крыма в меблированных комнатах у Ванечки Морозова на Большой Дмитровке, так там и жила.

Ванечку в Москве знали хорошо, и уютные его покойчики всегда были заняты артистами.

Моими соседями были М. Вавич и опереточная певица Миликетти, сверкающая бриллиантами и красотой.

Помню в первых числах марта белое московское утро. Падал хлопьями тихий снег, ложился мягким пуховиком за окном, на подоконник, причудливо и пышно нарядил деревья – и все стало сребристым и светлым. Снег тихо колдует над Москвой, и впрямь стала Москва словно Серебряная царевна в своем покое снежном.

Так бы и не отходила от окна, все смотрела, смотрела бы на эти белые, колдующие хороводы, на притихшую, запушенную улицу, по которой с храпом проносятся рысаки, в дымке дыхания и снега, а бубенцы бормочут, смеются и все куда-то спешат, спешат.

Сквозь белую дымку мелькают дуги расписные, легкие сани, седоки в бобрах.

Зимнее московское утро, родимая Москва, Серебряная царевна моя, сон далекий…

Я помню, это было утро после моего прощального бенефиса в театре «Буфф». Я расставалась с милым моим директором, чудеснейшим Блюменталь-Тамариным.

И судьба, которая что хочет, то с нами и делает, была такова, что я прощалась с ним навсегда: вскоре Блюменталь-Тамарин скончался внезапно. Накануне кончины он видел во сне свои собственные похороны. Сон оказался вещим. А в то белое утро, после театральных именин, яи себя чувствовала именинницей, глядя на цветы и подарки, от которых было тесно в комнате.

Горничная Маша, мой неизменный спутник тех лет, принимала мои успехи и на свой счет и говорила:

– Ну и подарков мы вчера получили – пропасть. А успех у нас был – ужасти.

В дверь постучали. Выбежав на стук, Маша вернулась с ошалелыми, круглыми глазами: просит приема московский губернатор Джунковский.

– Милости прошу, – сказала я входящему генералу Джунковскому.

Губернатор был в парадном мундире. Мне была понятна оторопь Маши при появлении в нашей скромной квартире такой блестящей фигуры: было с чего ошалеть.

– Я спешил к вам, Надежда Васильевна, прямо с парада, – сказал Джунковский. – Я приехал с большой просьбой по поручению моего друга, командира Сводного Его Величества полка, генерала Комарова. Он звонил мне утром и просил, чтобы я передал вам приглашение полка приехать завтра в Царское Село петь на полковом празднике в присутствии государя императора.

– Кто же от своего счастья отказывается? – сказала я, вставая. – Только как быть с моим завтрашним концертом? Ведь это мой первый большой концерт в Москве, да и билеты распроданы.

– С вашего позволения я беру все это на себя. Я переговорю с импресарио, и в газетах объявим, что, по случаю вашего отъезда в Царское Село, концерт переносится на послезавтра.

Конечно, долго уговаривать меня не приходилось. Я была согласна.

Генерал Джунковский сказал, что для меня оставлено место в курьерском, пожелал успеха в Царском Селе и распрощался.

От неожиданной радости белого утра, от цветов, которые свежо дышали в моей комнате, у меня приятно кружилась голова. Я видела из окна, как серый в яблоках рысак унес закутанного в николаевскую шинель статного московского губернатора. Унеслись годы и годы, а утро белое, Серебряная царевна – Москва живет во мне: как хорошо, как радостно вспомнить то утро!

В тот день Маша вертелась волчком, спешно готовясь к отъезду. Она уложила меня в постель набраться сил на завтра, а сама хлопотала. Надобно было решить важный вопрос: какое мы платье наденем. И решили мы надеть белое от Пантелеймоновой и украсить себя всеми драгоценностями, какие только имеются, а на голову еще парчовую повязку.

А позже я узнала, что государь о моем пышном наряде отозвался неодобрительно и высказал сожаление, что я не была одета более скромно.

Позже были скромны мои платья, когда я пела в присутствии его величества.

С моим другом, Марией Германовной Алешиной, которая умела меня уберечь от лишних волнений и усталости, я приехала в Петербург, а оттуда в Царское Село. В доме В.А. Дедюлина, во флигеле, для меня были приготовлены комнаты для отдыха. В десять часов вечера мне позвонил из собрания командир Сводного Его Величества полка и сказал, что за мной выехал офицер.

С трепетом садилась я в придворную карету. Выездной лакей, в красной крылатке, обшитой желтым галуном и с черными императорскими орлами, ловко оправил плед у моих ног и захлопнул дверцы кареты. На освещенных улицах Царского Села мы поднимали напрасное волнение городовых и околоточных; завидя издали карету, они охорашивались и, когда карета с ними равнялась, вытягивались.

Такой почет, больше к карете, чем ко мне, все же вызывал у меня детское чувство гордости.

Через несколько мгновений я увижу близко государя, своего царя. Если глазами не разгляжу, то сердцем почувствую. Оно не обманет, сердце, оно скажет, каков наш батюшка-царь.

Добродушный командир полка В.А. Комаров, подавая мне при входе в собрание чудесный букет, заметил мое волнение.

– Ну чего вы дрожите, – сказал он, – ну кого боитесь? Что прикажете для бодрости?

Я попросила чашку черного кофе и рюмку коньяку, но это меня не ободрило, и я под негодующие возгласы В.А. Дедюлина и А.А. Мосолова приняла двадцать капель валерьянки.

Но и капли не помогали.

И вот распахнулась дверь, и я оказалась перед государем. Это была небольшая гостиная, и только стол, прекрасно убранный бледно-розовыми тюльпанами, отделял меня от государя.

Я поклонилась низко, и посмотрела прямо ему в лицо, и встретила тихий свет лучистых глаз. Государь будто догадывался о моем волнении, приветил меня своим взглядом.

Словно чудо случилось, страх мой прошел, я вдруг успокоилась.

По наружности государь не был величественным, и сидящие генералы и сановники рядом казались гораздо представительнее. А все же, если бы я и никогда не видела раньше государя, войди я в эту гостиную и спроси кто меня: «Узнай, кто из них царь?» – я бы не колеблясь указала на скромную особу его величества. Из глаз его лучился прекрасный свет царской души, величественной простотой своей и покоряющей скромностью. Потому я его и узнала бы. Он рукоплескал первый и горячо, и последний хлопок всегда был его.

Я пела много.

Государь был слушатель внимательный и чуткий. Он справлялся через В.А. Комарова, может быть, я утомилась.

– Нет, не чувствую я усталости, я слишком счастлива, – отвечала я.

Выбор песен был предоставлен мне, и я пела то, что было мне по душе. Спела я и песню революционную про мужика-горемыку, который попал в Сибирь за недоимки. Никто замечания мне не сделал.

Теперь, доведись мне петь царю, я, может быть, умудренная жизнью, схитрила бы и песни этакой царю и не пела бы, но тогда была простодушна, молода, о политике знать не знала, ведать не ведала, а о партиях разных и в голову не приходило, что такие есть.