Надежда Плевицкая – Мой путь с песней. Воспоминания звезды эстрады начала ХХ века, исполнительницы народных песен (страница 21)
А как я была в политике не таровата, достаточно сказать то, что, когда слышала о партии кадетов, улавливала слово «кадет» и была уверена, что идет речь об окончивших кадетский корпус.
А песни-то про горюшко горькое, про долю мужицкую, кому же и петь-рассказывать, как не царю своему батюшке? Он слушал меня, и я видела в царских глазах свет печальный. Пела я и про радости, шутила в песнях, и царь смеялся. Он шутку понимал простую, крестьянскую, незатейную.
Я пела государю и про московского ямщика:
После моего ямщика государь сказал А.А. Мосолову:
– От этой песни у меня сдавило горло.
Стало быть, была понятна, близка ему и ямщицкая тоска.
Во время перерыва В.А. Комаров сказал, что мне поручают поднести государю заздравную чару.
Чтобы не повторять заздравную, какую все поют, я наскоро, как умела, тут же набросала слова и под блистательный марш, в который мой аккомпаниатор вложил всю душу, стоя у рояля, запела:
И во время ритурнеля медленно приблизилась к царскому столу. Помню, как дрожали мои затянутые в перчатки руки, на которых я несла золотой кубок. Государь встал. Я пела ему:
Государь, приняв чару, медленно ее осушил и глубоко мне поклонился.
В тот миг будто пламя вспыхнуло, заполыхало – грянуло громовое «ура», от которого побледнели лица и на глазах засверкали слезы.
Когда государя уже провожали, он ступил ко мне и крепко и просто пожал мою руку.
– Спасибо вам, Надежда Васильевна. Я слушал вас сегодня с большим удовольствием. Мне говорили, что вы никогда не учились петь. И не учитесь. Оставайтесь такою, какая вы есть. Я много слышал ученых соловьев, но они пели для уха, а вы поете для сердца. Самая простая песня в вашей передаче становится значительной и проникает вот сюда. – Государь слегка улыбнулся и прижал руку к сердцу. – Надеюсь, не в последний раз я слушал вас. Спасибо!
И снова крепко пожал мне руку.
В ответ на милостивые слова государя я едва могла вымолвить:
– Я счастлива, ваше величество, я счастлива.
Он направился к выходу, чуть прихрамывая, отчего походка его казалась застенчивой. Его окружили тесным кольцом офицеры, будто расстаться с ним не могли.
А когда от подъезда тронулись царские сани, офицерская молодежь бросилась им вслед и долго бежала на улице без шапок, в одних мундирах.
Где же вы – те, кто любил его, где те, кто бежал в зимнюю стужу за царскими санями по белой улице Царского Села? Иль вы все сложили свои молодые головы на полях тяжких сражений за Отечество? Иначе не оставили бы государя одного в дни грозной грозы с неповинными голубками-царевнами и голубком-царевичем.
Вы точно любили его от всего молодого сердца.
На первом моем московском концерте в Большом зале Консерватории москвичи удостоили меня бурной овацией. А когда я вышла после концерта к автомобилю, меня ждала у подъезда тысячная толпа и так приветствовала, и так теснилась, что студенты устроили вокруг меня живую цепь.
У двери автомобиля стоял, и почему-то без шапки, сам московский градоначальник А.А. Андрианов. Он помог мне сесть, он что-то говорил, что-то радостно кричали бежавшие за автомобилем студенты. Я вовсе растерялась.
Опомнилась я только в курьерском поезде, который мчал меня в Петербург, где я должна была петь на другой же день после московского концерта.
Мое купе дышало цветами, в ровной дрожи поезда мне точно кивали головки гвоздик, свежие розы и даже родные васильки, маки, колосья ржи. Откуда только их взяли в эту пору?
От озноба, который меня посещает всегда после большого душевного подъема, стучали мои зубы.
А Маша то давала мне капель, то горячего молока и тараторила без умолку об «ужастях» московского успеха.
Сон не шел ко мне, в голове звенели колокола, и сердце ширилось от благодарной любви ко всем людям, ко всему миру, за то, что нежданно и незаслуженно, сама не знаю за что, полюбили люди мое простое художество, мои крестьянские песни. Тенишевский зал[28], где был мой первый петербургский концерт, блистал в тот вечер диадемами, эполетами, дорогими мехами.
Князь Ю.И. Трубецкой, командир конвоя Его Величества, отечески позаботился о моем концерте и превратил его в большое событие петербургского дня.
В высшем обществе столицы каждый день той зимы приносил мне новую почетную встречу и новые знакомства, новую ступень вверх и новые радости, которые дает только прекраснейший труд художества.
В ту зиму Сергей Саввич Мамонтов познакомил меня с Ф.И. Шаляпиным.
Не забуду просторный светлый покой великого певца, светлую парчовую мебель, ослепительную скатерть на широком столе и рояль, покрытый светлым дорогим покрывалом. За тем роялем Федор Иванович в первый же вечер разучил со мной песню «Помню, я еще молодушкой была».
Кроме меня, у Шаляпиных в тот вечер были С.С. Мамонтов и знаменитый художник Коровин, который носил после тифа черную шелковую ермолку.
Коровин, как сегодня помню, уморительно рассказывал про станового пристава на рыбной ловле, а Федор Иванович в свой черед рассыпался такими талантливыми пустяками, что я чуть не занемогла от хохота.
Удивительная в нем сила, в Шаляпине: если даже расскажет чепуху, то так расскажет, что сидишь с открытым ртом, боясь проронить хотя бы одно его слово.
На прощанье Федор Великий охватил меня своей богатырской рукой, да так, что я затерялась где-то у него под мышкой. Сверху, над моей головой, поплыл его незабываемый бархатный голос, мощный соборный орган.
– Помогай тебе Бог, родная Надюша. Пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких нет, – я слобожанин, не деревенский.
И попросту, будто давно со мной дружен, он поцеловал меня.
На ту пору жизни моей мир казался мне прекрасным праздником, сверкающим огнями. Но чаще стали долетать до меня и голоса человеческого горя. Неслись ко мне с разных концов матушки-России слезные письма с просьбами о помощи: кому деньгами, кого на казенный счет учиться устроить, кого на лечение отправить, кому пенсию выхлопотать.
Бог послал мне именитых друзей, которые ни в чем мне не отказывали, и складывала я все эти просьбы в конверт и адресовала так: «Петербург, Мойка, 91. Его превосходительству М.А. Стаховичу[29]».
Я была уверена, что мой добрый друг мне ни в чем не откажет, а погладит свою барскую, пахнущую дорогими сигарами бороду, скажет слегка в нос: «А, умная дурочка, опять кучу просьб прислала» – и выполнит все, что может: кому денег пошлет, за кого похлопочет в казенном месте.
А кто откажет М.А. Стаховичу, члену Государственного совета, петербургскому златоусту и отменному хлебосолу, у которого всюду друзья?