Надежда Ожигина – Чары, любовь и прочие неприятности. Рассказы слушателей курса Ирины Котовой «Ромфант для начинающих». Книга 1 (страница 7)
Мне было страшно до одури. Наверное, если б вокруг всё шуршало, я бы дёргалась от каждой травинки и сбежала из волшебного леса, чтобы больше в него не войти. Но и тишь глухая меня пугала. Я кралась по тропе к синему озеру, туда, где прежде цвела сон-трава, а теперь снежной пеной белела кислица. Мне чудилось, если Кална в лесу, он должен быть непременно там.
Озеро, зеркалом отражавшее небо, было что застывшая капля свинца. Казалось, сделай шаг на поверхность, и пройдёшь, как посуху, до самой горы. На крутом берегу сидел Кална и всё смотрел в неживую воду, точно силился знаки прочесть. На меня не глянул, не улыбнулся, кинул камень и следил за кругами, потревожившими сонную гладь.
– Зачем явилась? – спросил он у озера.
– И давно ты меня учуял?
– С первого шага в моём лесу. Я ведь слышу стук твоего сердца, различаю среди прочих биений.
– А тогда, на реке, с медведем?
– Ты упала в поток, и я пришёл. Все реки, озера и прочие воды вокруг горы подчиняются мне.
Он даже не пытался скрываться, не шутил, не отмахивался от дурёхи, прибежавшей с глупыми страхами. Признавал свою природу и смирялся с потерей.
– Ты меня обманул, – укорила я.
– И когда же я, грешный, успел?
Мне почудилась улыбка в его словах, невесёлая, колкая, будто лёд. Жалящая, как крапива. Разве он обманывал, предавал? Я сама напридумывала чепухи, ведуном назвала, змееловом. Даже имя не скрыл, про купца рассказал. И про то, что змея слышит сердце и может узнать своего человека. Он просто бродил по Шуршащему лесу, дружил со змеями, на свирели играл. А я сочиняла про него небылицы, вписывая в привычный уклад.
– Облик сменил! – всё упрямилась.
– Истинный вид тебя напугал, – он встал на ноги и резко развернулся ко мне.
Не было больше нескладного Калны. Возле озера стоял грозный царь змеиный, Кала Наг – по назвищу чужестранца. А по-нашему – Змей, Великий Полоз, искуситель и обольститель. Красивый до ярких кругов в глазах: губы алые, щёки бледные, фигура статная, плечи широкие. Волосы – звонкое золото, но встречались в прядях серебро и медь, складываясь в узоры, в потаённые змеиные знаки. А глаза – медвяные, тёплые, да только в них боль и гнев.
– Обманул, запутал и обольстил, – всхлипнула я и заплакала, крепко сжав кулаки. – Поманил неразумную лаской, чтобы сделать своей и убить. Неужели заслужила подобную смерть? Чем обидела тебя, разозлила?
– Огнеслава…
– Стой и молчи! – я совсем не умела говорить с царями, для меня он ещё оставался Калной, милым родным змееловом. – Скольких девушек ты загубил, сколько тел застывших сбросил с горы? Человечинки вновь захотелось? Для чего ты влюбил меня, Кала Наг, если знал, что другому завещана? Я же с детства связана словом богов!
Он шагнул, протянул ко мне руки. Но запнулся и не стал прикасаться.
– Замуж собралась за Некраса? Хочешь сбежать от судьбы? Ну, изволь, пусть будет по-твоему. Отрекись от всего, что тебе желанно. Только больше в мой лес не ходи, не буди во мне чудище плотоядное. Государю чужого добра не надобно.
Он помолчал, хмуря тёмные брови, густые, что соболиный мех, такие странные на бледном лице в ореоле золотистых кудрей.
– Много ль вины моей в тех смертях? Змея никогда не кусает напрасно, она защищается и защищает. Разве искал я себе невест? Это люди тащили в мой лес красавиц – жертвами на потеху чудовищу. Проще выбрать да откупиться, златом-се́ребром одарить родню, а по весне отпустить восвояси. Да вот только когда выходил из спячки, девушек в горе уже не было. Сами сбегали и гибли в лесу, по зиме защищённом заклятьем.
– А змеиные скорлупки в утробах? – я рыдала, не могла успокоиться.
Кална ухмыльнулся, тяжело и жёстко:
– Что ж, была среди жён и такая. Но мои ли змеёныши сгрызли нутро? Обольстила друга, подбила на бунт… Кем была, того породила! От подколодной змеи разве вылупится человек? Вот и с тобою та же беда, чем ты лучше прочих девиц?
– Ты ещё смеешь меня попрекать?!
– Если любишь всерьёз, как говоришь, принимай меня таким, какой есть. Не придумывай ведунов-змееловов. А не можешь расстаться с мечтами – это уже не любовь. Разве моё преступление, что женские думы столь быстротечны?
Я смотрела на него сквозь слёзы. Впитывала образ, оставляла в памяти, прежде чем проститься навеки. Попросила, давя затаённый ужас:
– А ты можешь обернуться Змеем? Покажи, какой ты, змеиный царь!
Кална усмехнулся, пожал плечами:
– Думаешь, так проще расстаться? Ну, изволь, любуйся, красавица!
Он окутался плотным туманом, вдруг поднявшимся до горы.
А когда пелена рассеялась, возле озера свивал кольца Змей, иссиня-чёрный, сияющий, будто скол антрацита на солнце. В чешуе тут и там сверкали каменья, нарост на голове отливал чистым золотом, точно мягкие кудри собрали в пучок и обернули камнем. На хвосте красовалось кольцо, то самое, с бирюзой-калаигом, что я приняла за обручье. Медвяные глаза с вертикальным зрачком внимательно изучали меня, завораживали, поглощали, отнимали последнюю волю.
«Сделай всё сейчас! – молила я мысленно. – Не играй в благородство, не мучай меня! Убей сразу, одним ударом!»
Змей стрельнул раздвоенным языком, миг – и уже обвил меня, сладко зашипел в самое ухо:
– Нравлюсссь даже таким?
Кольца сжались плотнее, заскользили по телу, задевая чешуйками разные точки так, что я застонала в голос, забилась в сладких объятиях. Голова застыла напротив меня, глаза неотрывно смотрели в глаза, наслаждаясь моим бессилием, безволием и покорностью. А кончик хвоста скользнул по ноге, бесстыдно забираясь под сарафан, чтоб коснуться потаённого женского места…
– Хватит, – потерянно взмолилась я и зажмурилась, обрывая контакт. – Отпусти меня, царь Чёрной горы. Больше я не войду в твой лес, не потревожу покоя. Вернусь к людям и попробую жить как все!
Руки сделались свободны, вздохнулось легко. Тишина и покой мёртвого леса.
Я немедленно распахнула глаза, только рядом не нашлось ни человека, ни Змея, лишь круги на свинцовой воде.
Я не помнила, как дожила до лета. Больше не было в мире ни вкуса, ни запахов, ни солнечного света, ни цветения трав. Всё стало серое, пресное, безразличие затопило меня, затянуло, как ряска убивает пруд, прежде чистый и полноводный, но отныне обречённый сгнить чёрным болотом. Не осталось радости в мире, всех одарили, кроме меня.
Некрас ходил гордый, счастливый, похвалялся битвой со страшным медведем. Заступился за девицу, та и сдалась, согласилась справить осенью свадьбу. Матушка тоже была довольна, собирала в лесу раннюю ягоду, варенье варила на пироги. Будет осенью пир всем на зависть.
Сестрица пыталась подбодрить, мол, сердечная боль уйдёт, и мир снова расцветёт яркими красками. Главное, выбрала верно, и с Некрасом заживу всем на зависть!
Лишь Егорка присмирел да затих, всё ходил на речку, где встретил медведя, и что-то шептал текучей воде. Я однажды подслушала и обомлела.
– Как ты мог! – укорял братишка. – Как посмел уступить её нелюбимому, обречь на вечную муку?!
Иногда мне самой казалось, что лучше уж хладным телом в лесу, с прогрызенным изнутри животом, чем этот кокон нескончаемой боли, что спеленал мою душу. Опалило любовью, сожгло дотла, остался лишь горький пепел взамен прежней радости бытия.
Мне не снились ни Кална, ни Змей, не чудились лики в лужах у дома, не подглядывали из зеркал. Отпустил царь змеиный, отрёкся, будет иную невесту искать, сватов в соседнее село подошлёт. Целый год миловаться с девицей станет, гладить её, чешуёй обвивать, доводя до сладкого стона…
В глазах темнело, зубы смыкало. Я ночами тайком касалась тех мест, что ласкало его гибкое тело. Всё горело и болело, просило ещё, настойчивей, жарче, до крови…
Надо стерпеть. Переждать. Я справлюсь с мороком и буду жить. Когда выйду замуж, фантазии сгинут. Нарожаю Некрасу детишек. Вот уж кто знает, как девку развлечь, как ей приятное сделать!
Я нашла лишь один способ спастись. Чтоб разрушить возникшую связь, чтоб отвести приворот змеиный, нужно дожить до Купальской ночи.
В эту пору все пред богами едины. Проверяет Иван Купала любовь человеческую на крепость.
Не стала противиться сестрице Оксане, позволила увлечь себя в хоровод, и цветы собирала, и венки плела, в реке очищалась вместе со всеми. Только боль плескалась у горла, будто саму себя предавала, вырубала цветущий сад, чтоб засеять поле репейником.
Сколько боли может стерпеть душа, навсегда лишённая счастья?
Венок со свечой далеко уплыл, дальше всех по реке, не догнали. Брак мой будет счастливым и долгим. У Аглашки же веночек сразу утоп, крутанулся на месте и пошёл на дно. Со слезами Аглая сбежала в деревню и уже не вернулась в огненный круг.
Когда прыгали с Некрасом через костёр, ярким пламенем опалило руки, нежданная вспышка развела их прочь, но почти сразу Некрас поймал, накрепко ухватил ладонь, а потом всем бахвалился пылкой любовью. Только мне от того легче не стало. Тоска гнула меня, ломала, то и дело я тишком вытирала слёзы, жалуясь на дым от костра.
Когда девки и парни вновь встали в горелки, Некрас утянул меня в лес. Втиснул в дуб и сам привалился всем телом. Укусил губами за шею, присосался поцелуем под ухом:
– Любушка моя, невестушка, Лавушка. Справим свадебку сегодня, не могу больше ждать! В ночь Ивана Купалы совершаются браки, что угодны любым богам!