Надежда Ожигина – Чары, любовь и прочие неприятности. Рассказы слушателей курса Ирины Котовой «Ромфант для начинающих». Книга 1 (страница 6)

Некрас догнал, разочаровано хмыкнул:

– Если б не этот вертлявый угорь, одарил бы невестушку ценным подарком. Укрывались бы этой шкурой, темной ночью на полатях разнежившись.

Я вырвалась из постылых объятий и побежала прочь. Крикнула брату, что поймала щуку, если та не ушла с крючка. Сестра тоже рванула проверять-доставать, и Некрас вновь остался один. Потому что на берегу не было ни Калны, ни злого медведя, только травы, стрижи и рыба в реке.

Сестра бередила мне душу, взывала к разуму, стращала и плакала. Стало боязно от того, куда завело меня глупое сердце, вдруг решившее биться часто и жарко при одном лишь имени ведуна. Вся моя доля была расписана, расчеркана на бересте: сговор с Некрасом и долгая жизнь, полная счастья, удачи, любви. Отчего захотела свернуть с тропы? Отчего, когда молодцы встали рядом, взгляд цеплял одного ведуна, а красавца Некраса обходил стороной?

Я не знала ответов, не могла отыскать. В опустевшей голове точно эхо гуляло, да в шуршании листвы слышалась присказка, сбережённая мудрыми предками: сердцу не прикажешь, не убедишь. С сердцем спорить – глупо и больно.

От подобного разлада я даже слегла, разметавшись по лавке в горячке. А когда очнулась, побежала на капище, чтоб совета спросить у пращуров.

Возле идолов, с приходом нового бога позабытых в лесной глуши, ворожила, танцевала бабка Беляна. В этом танце сплелись стихии, небеса и далёкий загробный мир, скрытый от нас тонкой завесой. В низком утробном голосе, каким пела молитвы старуха-ведунья, слышался рокот грозы, рык звериный да камнепад на Чёрной горе.

Я невольно подслушала то, что не до́лжно, и заслонилась охранным знаком.

– Близятся чёрные тяжкие дни, но не нам размыкать круг судьбы. Либо сгинет деревня в огне и крови, либо выстоим, услышим богов, и даруют нам пращуры покой на сто лет, богатые пашни да щедрую реку. Всё идёт не так, как завещано, и рухнет в одночасье от биения сердца!

Испугалась речей ведуньи, руки прижала к груди. Ведь это моё глупое сердце не желало биться как завещали! Это я противилась доле, выворачивая тропку, обрекая деревню! Стоит ли того жизнь и любовь? Счастье одной неразумной девы – супротив счастья целой общины?

Беляна вернулась духом на капище, разорвав тонкие нити, связавшие разум с богами. Оглянулась, меня заприметила.

– Ты тут зачем? – как стрелу пустила.

– Хотела порадовать старых богов, – я протянула кувшин молока и свежую краюху ароматного хлеба, – благом отдарить за спасение.

– Дело доброе, – согласилась Беляна. – Только старые боги нам будут заступой, когда спустится с горы сам змеиный царь.

Вновь привиделась лужа да сияющий лик, медвяные глаза, золотые кудри. Вновь послышался страшный шёпот: «Ты моя, я тебя пожелал!»

– Дитятко, не дрожи, как листок. Проку нет страшиться грядущего, всё равно ничего не изменишь, – Беляна зашагала по узкой тропинке, проложенной к кособокой избе. – Пробудился змеиный царь, повелитель Чёрной горы. И отсюда его силушку чую, даже идолы побурели ликом. Ждут нас чёрные, лютые дни, если жертвой их не отвести, не отдать во тьму светлую душу.

– А что нужно царю змеиному? – не сдержалась, пошла за ведуньей, жадно слушая каждое слово.

– Одиноко Змею в горе, вот и ищет себе подругу. Прежде раз на дюжину лет ждали гонцов по округе, в каждом селении девку готовили, нетронутую, нецелованную, красой и умом богатую. Собирали тех девок, будто скот на убой, да сгоняли по весне в лес Шуршащий, на смотрины к царю змеиному. Какую выберет, к той и сватов шлёт, оборотней змеиных, с богатыми дарами для всего села. Вроде честь особая и почёт… Но через год ту красавицу находили в лесу, холодную, белую, будто кровушки всей лишилась. И в животе у бедняжки обнаруживалась дыра, полная змеиных скорлупок. Натешился царь, налюбился, да только потомство его таково, что бабе людской не выносить. Жрали детёныши мать изнутри, а как выпили кровь, так наружу полезли.

Против воли всё это представилось, и мурашки пошли по коже. Чур меня, чур, оградите, пращуры, заслоните от выбора царя змеиного!

Беляна тем временем завздыхала, отворяя калитку с заросший сад:

– Уж полвека не слыхивали о царе, не водили жертвы в Шуршащий лес, забыли, как кланяться Чёрной горе. Да вещают боги: пробудился царь, ищет себе полюбовницу. По осени клич полетит по округе, и нашу деревню зацепит. Входи, девонька, угощу медком, травы крепкие заварю. Расскажу ещё про царя змеиного.

Я шагнула за порог, низко склонившись, коснулась пола рукой. Положила хлебный мякиш в запечье, в мисочку налила молока. Не убудет у богов от пары глотков, а домового нужно уважить и пращурам-хранителям поклониться.

Беляна хмыкнула и покивала, зашуршала по полкам, собирая на стол.

– Угощайся, девонька, а я печь растоплю, травяной напиток тебе сготовлю.

Бабка ловко поколола на лучины чурочку, сложила в очаг бересту да поленца, пошептала, дунула – и вспыхнуло пламя. Сразу стало теплей и светлей.

И тогда среди трав и кореньев, среди глиняных горшков с пахучими мазями, сушёных лягушек и крысиных хвостов разглядела я самое главное – ларчик с грамотками берестяными, где записана доля целой деревни. Каждого, кто у нас нарождался, через три дня несли на капище, на ночь оставляли под идолами, прикрыв от хлада лишь куском бересты. Зима ли, жара или дождь проливной – никто не противился, соблюдал обряд, и даже новый бог нас не выправил. Потому как поутру младенчик был жив, лыбылся и угукал, точно боги всю ночь держали в руках, согревая своим теплом. Зато на бересте проявлялись резы, в которых читалась дальнейшая жизнь. Ведунья грамотки собирала, волю божью хранила в ларце. Лишь она толковала резы, знала, кому что назначено.

Правда ли отдана я Некрасу? Или мать с отцом воспротивились доле, что положена старшей дочери? Не счастье мне назначено, а змеиный венец, год в подземном логове чудища, а потом – тишина холодного леса да кровавая дыра в животе! Вдруг Некрас – мой единственный шанс на спасение? Выйти замуж, девичество потерять?

– Всякую судьбу, моя лапушка, – заметила Беляна мой пристальный взор, – можно прочесть и так, и эдак. Лишь жизнь рассудит, где ложь, где истина. Береста – это блажь богов, не приказ. Ведёт в пути только сердце горячее.

– Расскажи ещё про царя.

– Ой ли, надо ли слушать тебе? У меня лишь сказы, у тебя – глаза. С детства к Чёрной горе притянуло, по лесу Шуршащему провело. Даже имя с горой повенчано: Огнеслава, огонь и лава. «С» в серёдке, что шелест змеиный.

– Расскажи.

– Ну, изволь, красавица. Царь тот подземный ликом хорош, и богатства его немеряны. Все окрестные гады ему подчиняются, а ещё – природные силы. Может засуху наслать, недород и голод. Может затопить поля и деревни. Грозен царь, но бывает и добр, хитёр, как змея, и благороден. В человеческом облике – дивный воин небывалой, сказочной красоты. В змеином же виде – чёрен, огромен, драгоценным каменьем сверкает в ночи. А на главе – золотой нарост обозначением царской власти. Вот и отвар, угощайся, девица, сердцу разбитому будет в помощь.

Я хлебнула из глиняной чашки, закашлялась, стало так горько, что даже зубы свело. Торопливо черпнула медку, рассосала. Снова глотнула отвар. Горечь и сладость в едином мгновении, даже глаза прояснились, стали лучше видеть в тёмной избе. Беляна всмотрелась и покивала, будто о чём-то спросила богов и получила краткий ответ, которого ждала долгие годы.

– Как-то мимо проезжал чужестранный купец, через нас спешил в земли татарские. Услыхал про Змея, побежал в лес Шуршащий, к самому подножию Чёрной горы. Долго звал, земно кланялся, на колени вставал, простирался ниц, как перед идолом. Принял его грозный царь змеиный, долго беседовал, в гору впустил. Купец, воротясь, был светел лицом и всё твердил про великое чудо и небывалую честь. Странно он Змея тогда обозвал: Кала Наг, что по-ихнему – Чёрный Змей. А ещё сказывал про йоху татарских, которых тоже хотел разыскать, мол, опять же и люди, и змеи…

Я уже не слушала бабку. В голове стучало: Кала Наг, Чёрный Змей. И хотя успела сложить слова, обморозилась нутром, ужаснулась, доверчивым сердцем не вышло принять, что Кала Наг и Кална – одно и то же.

Шуршащий лес встречал тишиной.

Не скрипели деревья, не шелестела трава, не жужжали шмели в сладких ландышах. Не спешили убраться с дороги глянцевые шустрые ленты змей. Было сумрачно, зябко, за Чёрную гору зацепился клок грозовой тучи и набухал, впитывал влагу, сверкал сполохами молчаливых зарниц.

Никто не ждал меня, не встречал, на знакомой поляне не возился со змеями, наигрывая им на свирели. Чудилось, что лес онемел, а затем и умер в тоске. Что хозяин его далеко, оттого и померкли все чудеса.

Я семидневок пролежала в горячке, не в силах понять и принять. Не желая представлять, но в бредовых видениях всё равно узнавая себя в хладном теле, что оставили в ближайшем леске сгубленной игрушкой царя.

Остановившийся навеки взор, отвергнутый небесами. Стеклянные глаза, точно бусины, поседевшие от боли и ужаса волосы. Кожа белая, блёклая, без единой кровинки, за год так и не познавшая солнца. И ужасная дыра в животе, из которого вышло потомство змеево, выгрызшее всё нутро.

Не верилось, что Кална – тот самый Кална! – способен сделать со мной такое и даже не оплакать после кончины, просто выбросить мёртвую из норы. Почему-то хотелось спросить, убедиться, посмотреть ведуну в глаза. И упасть к нему в объятья, когда оправдается, когда посмеётся над глупой ошибкой доверчивой деревенской девки. Ну мало ли под солнцем странных имён!