Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 7)

— Спасибо, но я откажусь.

— Вы замерзли, Иванова.

— Я не замерзла, Роман Романович.

— Иванова, ну что за упрямство? У вас даже губы синие.

Он резко встаёт и идёт к кофеварке. А у меня дух захватывает, когда я безотрывно, будто заколдованная, наблюдаю за тем, как красиво ходят мышцы под его рубашкой. Никак не получается вздохнуть полной грудью. Заболоцкий обращает внимание на мои губы? Ну, в смысле на их цвет? Как это вообще возможно?

— Здесь есть сливки и сахар, если хотите, — сухо комментирует он свои действия.

Ставит передо мной бокал с надписью «Профессор», и я не могу сдержать улыбку. А ещё я снова любуюсь на его руки. Они мужские, взрослые, сильные. Совсем не такие руки у моих тщедушных одногруппников.

Сам Заболоцкий тоже пьёт, из менее нарядной, слегка ободранной чашки. Мне почему-то льстит, что для меня он взял чашку получше.

— Извините, профессор, я не успела позавтракать. Я могу съесть бутерброд?

— Иванова, вы моя студентка, а не узница концлагеря. — Одобрительно кивает.

— Насколько я помню из школьной программы, в концлагере кормили хуже, если вообще кормили. — Запихиваю я в рот бутерброд.

А профессор бросает на меня быстрый взгляд. Секундный, будто бы поспешный.

— Хотел предложить вам конфеты, но я рад, что у вас есть бутерброды, потому что ваш урчащий живот мешает мне сосредоточиться на теме  доклада.

Господи, неужели он действительно слышал, как урчит у меня в животе ?  Не могу сдержаться и прыскаю со смеху. Это так забавно. Кошусь на него и замечаю легкую полуулыбку. Оказывается, наш профессор живой человек.

Роман Романович шурша блёстяшкой, распаковывает конфету, затем запихивает в рот.

— Хотите бутерброд? — любезно предлагаю я.

— Благодарю, я позавтракал.

— Никогда бы не подумала, что вы едите шоколадные конфеты, – поспешно выдаю, но тут же жалею.

Это, наверное, уже перебор. Блин, я вечно говорю, потом думаю.

 — Почему? — Поворачивается профессор, прожëвывая конфету, которая забавно торчит у него за щекой.

— Я думала, вы приверженец здорового питания.

Он пожимает плечами. И когда заканчивает с конфетой, снова останавливается взглядом на моём лице.

— Иванова, я должен извиниться. За то, что накричал на вас за опоздание, учитывая тот факт, что вам по ноге проехала машина.

— Ой, да я и забыла.

Машу рукой, пытаясь угомонить бешеное сердцебиение. Может, мне надо ЭКГ сделать? Чего оно всё время так колотится? Это же ненормально.

— Нет, Иванова, это было ни к чему.

— Роман Романович, я, правда, даже не думала обидеться или что-то в этом духе. Честно-честно.

— Просто примите мои извинения, — резко пресекает моё невнятное лепетание профессор.

— Ладно, — стихаю я, вжав голову в плечи. — Я принимаю ваши извинения.

Он молча кивает, а я смотрю на часы, заметив, как много мы уже потратили времени на болтовню.

— Ты смотри, что творится!

В стену с грохотом ударяет дверь. На кафедру шумно заваливается философ Анна Михайловна.

— Они уже чаи с плюшками попивают! Парочка.

Преподша смеётся. Профессор медленно ставит чашку на стол. И просит Анну Михайловну выйти в коридор. Мои щёки привычно розовеют. Я от стыда не знаю, куда себя деть, и просто прячу свою еду и даже крошки быстренько сметаю со стола. Зарывшись носом в книжку, слежу, как расплываются строчки.

— Итак, на чём мы остановились? 

Поправляя брюки, садится рядом со мной Роман Романович.

— На психологии отношений главных героев.

— Точно, отношения — это всегда сложно.

Профессор резко переворачивает страницы, создавая ветер и шум, а на кафедру возвращается притихшая Пыльникова. Не знаю, что он там ей сказал, но она даже не смотрит в мою сторону.

Глава 5. Нельзя позволять ничего такого

Сегодня ночью я едва не умерла, мне было нечем дышать. Вначале я подумала, что мать забыла открыть окно в комнате, а потом почувствовала тяжесть на груди и давление на шее.

Темнота стремительно густела, превращаясь в жуткий мрак, комната истерично кружилась, словно вышедшая из строя карусель. В глазах метались мошки, звуки размазывались, растягиваясь до невозможности. Нереально было понять и расслышать их. Я хрипела как при остром, хроническом бронхите.

Меня спасла мама. Она с рыком бросилась к моей кровати, ввязалась в борьбу, высвобождая. Дышать сразу стало легче. Правда, и её голос звучал ужасающе металлическим и чужим. Я кашляла и металась по подушке, не желая принимать очевидное.

Дед душил меня во сне.

Я не знаю, как ему удалось вскрыть наш замок, каким образом он оказался в комнате, чем думал. И думал ли вообще, набрасываясь на родную внучку. Испытывая дикий страх и ужас, я не смогла сдержать слёз и тихонько заплакала. Каждую новую его выходку принимать становилось всё сложнее.

Мама вытолкала своего отца в коридор и, закрыв дверь, обняла меня, прижав мою голову к груди, пытаясь успокоить. Стало страшно и очень-очень обидно за нас.  Будучи здоровым, он был хорошим и добрым человеком, но эта болезнь, она меняла его, превращая в монстра.

В университет настроения идти нет. Но и дома находиться с ними я не могу. И впервые в жизни, обманув маму, я решаюсь прогулять пары. Просто захожу в кафе, недалеко от университета, и заказываю себе большую чашку капучино. Ни один из моих свитеров не в силах скрыть жуткие фиолетовые следы на шее, и я в несколько оборотов наматываю платок, который то и дело съезжает набок, раздражая меня.

В кармане вибрирует телефон. Я не хочу ни с кем общаться, меня гнетут тяжелые, депрессивные мысли. Но незнакомый номер настораживает, и я поднимаю трубку.

— Иванова, где вас носит? Я уже пятнадцать минут жду вас на кафедре, — глушит грозный голос Роман Романовича.

Глупая импульсивная малолетка. Я даже о нашей встрече с профессором забыла, так сильно меня потрясло произошедшее. Больной дед — это взрослые проблемы, к которым я морально не готова.

— Извините, Роман Романович, я сегодня не смогу.

— Вы заболели? У вас голос странный.

— Нет, я просто не смогу.

— Всего доброго, Иванова.

Он отключается, а я не успеваю спросить, где он взял мой номер. Наверное, вычитал в личном деле. Теперь он будет думать, будто я какая-то безалаберная. Надо было пойти, посидеть там и позаписывать. Этим и отличаются взрослые от детей, они всё понимают и умеют брать себя в руки.  Дед никуда не денется. И сегодня ночью я снова буду ночевать с ним в одной квартире.

Спустя полчаса бессмысленного ковыряния ложкой в остатках капучино на дне чашки я замечаю, что народу в кафе становится в разы больше. Так часто бывает, когда заканчивается третья пара. Здесь появляются и студенты, и преподаватели. В кафе готовят вкусно и недорого, варят отличный кофе.

Грустно вздохнув, бесцельно сверлю взглядом дверь, в которой неожиданно возникает Роман Романович. Конечно же, это странное совпадение, и мой преподаватель вовсе не собирался выискивать меня, выясняя, что случилось. Здесь продаются вкусные пирожки, и, взглянув на меня без особо энтузиазма, Заболоцкий направляется к витрине, выбирая выпечку.

В эту минуту я, как никогда, осознаю всю тупость своей влюбленности. Кому я нужна? Правильно, только маме.

Будь у меня любимый человек, я бы могла поплакать у него на плече, он бы сочувствовал, успокаивая. А так… При появлении профессора становится ещё тоскливее. Какая-то идиотская у меня жизнь. Живу с несчастной матерью, которая одиноко плачет по ночам и всё время моет дедовские сцули.  Помогаю, когда дома, но мне так жаль её.  Она ведь молодая ещё, ей едва исполнилось тридцать восемь. Ей бы построить свою жизнь, а она не живет, а мучается.

— Что это значит, Иванова? Вы пропускаете важное для нас обоих занятие ради того, чтобы посидеть в кафе с чашечкой кофе? Я был о вас лучшего мнения, Иванова.

Вместо ответа я быстро вытираю щёки. И не решаясь поднять глаз, смотрю перед собой, на деревянную столешницу. Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Сижу, не произнося ни звука, по моему лицу сами по себе текут слёзы. Сейчас я хочу, чтобы он просто ушёл и оставил меня в покое. Но профессор стоит перед моим столом, будто его сюда по профсоюзной линии поставили. Сквозь распахнутое серое мужское пальто, я вижу обтягивающий грудь лёгкий свитер.

— Что с вами, Иванова?

Мы сейчас не в стенах универа. Я с ним поздоровалась, а обсуждать свои личные проблемы не обязана. В конце концов, ему это всё равно неинтересно. Ну пусть двойку мне поставит, если так ему станет спокойнее. Ещё раз в деканат можем сходить.

— Какой-то мальчик не ответил на эсэмэску?

Вот прямо сейчас он раздражает меня, и я решаюсь на него посмотреть. У профессора короткостриженая борода, пронзительные синие глаза и зачесанные назад тëмно-русые волосы. Заболоцкий хмурится. Его отчего-то беспокоят мои слёзы.