Надежда Мельникова – Строгий профессор (страница 6)

— Добрый день. Вы ищете кого-то из преподавателей? Журналы унесли в деканат, там какая-то проверка.

Я мгновенно узнаю знакомый голос за спиной и замираю, боясь даже двинуться. Сердце, разогнавшись, начинает бешено колотиться о рёбра. Медленно разворачиваюсь. Главное, вести себя не слишком позорно, не пялиться в пол и не ломать пальцы, выкручивая их в разные стороны. Помнить материал и выполнять все его указания. Хотя очень хочется спрятаться, забравшись под стол. Ведь профессор может подумать, что я так вырядилась ради нашей встречи. И если он так подумает, то достойно выйти из этой ситуации у меня не получится, потому что соблазнительница из меня никакая. А вдруг он сделает мне замечание по поводу длины моей юбки?  Тогда придется из страны эмигрировать.

Роман Романович смотрит прямо на меня. На его красивом строгом лице читается замешательство, он явно не узнал меня со спины. И, не успев натянуть маску строгого и правильного профессора, он по-мужски непроизвольно скользит по мне взглядом. Такой интим между нами первый раз, и я, смутившись и задохнувшись, отворачиваюсь. Ощущая жар от внезапно вспыхнувшей физиономии. Прекрасно, моё лицо будет такого же цвета, как блузка. Надо было на Панькове потренироваться умению вести себя достойно в мужском обществе. Или бахнуть спиртного для храбрости. Хотя нет, не стоит. Я пила его всего один раз, два года назад, оно действует на меня просто ужасно, я тогда такое устроила… в общем, больше никогда. Хватит с меня того, что у меня теперь есть жуткая тайна.

— Вы опоздали на четыре минуты, Иванова, — выдает профессор неожиданно громко, как будто я до этого четыре раза переспрашивала вовремя ли пришла.

— Здравствуйте, Роман Романович.

Шагаю к столу профессора, хватаюсь за спинку приставленного стула, занимая себя хоть каким-то делом. Стул оказывается неожиданно тяжелым, и я царапаю университетский паркет. Всё это нелепо и совсем не эротично, как и мои манёвры при устройстве пятой точки на сиденье: старательно и безуспешно пытаюсь спрятать ноги под стул и натянуть юбку как можно ниже. Но если стоя её длина ещё куда ни шло, то сидя — просто разврат, бордель и проституция.

— Извините, предыдущая пара была в четвертом корпусе, я честно пыталась добраться сюда на всех парах, но всё равно не успела. Такси вызвать не получилось. Оказывается, по приложению точку можно указать только на улице.

Моя смешная шутка профессора не впечатляет и, нахмурившись, он садится рядом со мной, предварительно подтянув брюки и скинув пиджак. От вкусного аромата его туалетной воды у меня кружится голова.

— Надо вот этот кусок взять и вот это. — Быстро обводит он ручкой фрагменты распечатанного текста.

Он говорит что-то ещё. Растерявшись, я продолжаю тянуть юбку вниз, пытаясь сесть поудобнее.

Профессор поворачивается и смотрит на меня очень внимательно.

— Оставьте уже свою юбку в покое и начинайте записывать. У нас не так много времени, а материала надо перелопатить уйму.

Его слова заставляют меня почувствовать себя полной идиоткой. Глупая была идея. Завтра надену свою привычную одежду и завяжу хвост, вернув себе уверенность. Так я покрайней мере не буду чувствовать себя влюбленной  дурочкой. Достаю из рюкзака новые очки, с модной оправой «лисичка». И, нацепив их на нос, начинаю за ним записывать. Напридумывала себе всякого, а теперь только краснею. Надо браться за ум и выполнять поставленную задачу. В него наверняка на каждом потоке по двадцать студенток влюблено. Среди них точно есть и покрасивее, и поумнее меня. Если бы он на всех реагировал, давно бы вылетел с работы. К тому же Роман Романовичу, наверное, нужно что-то побольше и поинтереснее, чем две мои ноги, торчащие из короткой юбки. Он в Париже учился, уж там-то было из чего выбрать.

— Романыч, ты куда мои методички запер?!

От чужого хабалского крика я  вздрагиваю, будто пойманная за чем-то неприличным. На кафедру заваливается наш бессменный преподаватель философии Анна Михайловна Пыльникова. Говорят, она хороша по своему предмету, но в миру общается, будто кожанки на рынке зимой продаёт. А ещё она весит больше ста килограмм, но при этом умудряется двигаться быстро и бесшумно.

— Они у меня в столе, тут. Извините, Иванова. — Разворачивается ко мне профессор.

Я, как всегда, торможу, мне бы встать, позволив ему дотянуться до выдвижного ящика, но вместо этого я замираю, утонув в его красивых синих глазах. Мы почти нос к носу. Я так много раз мечтала об этом. Через меня профессор почему-то тянуться не желает. Ждет, что я встану.

Пользуясь заминкой, Пыльникова успевает первой. И так как места ей для манёвра явно не хватает, она отпихивает меня, толкая к профессору, и самостоятельно ныряет в его шуфлядки.

И вот моё бедро прилипает к профессорскому, наши локти приклеиваются друг к другу, кажется, даже часть спины соприкасается с его грудью.

Всё это длится считаные мгновения и происходит в полном хаосе и суматохе, но меня прошибает таким током, что быстро собрать мысли в кучу не получается. От физического контакта с объектом обожания всё внутри тает.

И хотя я сразу же пытаюсь отклеится от него, преподаватель философии читает меня как открытую книгу. Пыльникова зависает над столом и громко ржëт, метнув в нас с профессором нелепый похабный  взгляд. 

— Всё верно делаете, профессор Заболоцкий, брать лучше молоденькую, а то старшекурсницы уже и Крым, и рым прошли, а эта ещё свеженькая. Обучишь её всему, — гогочет она, покидая кафедру.

Говорят, она уже лет двадцать как не замужем, и пошлые шутки у неё в порядке вещей, сказывается недостаток мужского внимания. Вот только попала она в моём случае не в бровь, а в глаз. Отчего мне жутко стыдно.

Эта активная женщина подмигивает мне, а я делаю в голове мысленную пометку садиться на её лекциях куда-нибудь на последний ряд, а ещё лучше — сразу в другой аудитории. Малиновый цвет лица теперь становится моим постоянным спутником.

Заболоцкий пошлую шутку игнорирует. Я не могу сдержаться и разглядываю красивый мужественный профиль.

— Извините за то, что навалилась на вас, я неспециально.

— Всё нормально, Иванова, записывайте дальше, и вот это лучше отксерокопировать.

— Просто я считаю, что прижиматься к преподавателю — это очень плохо. Поэтому посчитала необходимым извиниться. Я правда не могла поступить иначе. Она надавила на меня и…

— Вот здесь лучше выкинуть.

Заболоцкий штудирует бумаги дальше, приподнимая их выше. Как будто, когда они лежат на столе, прочесть их невозможно.

— Просто у неё столько силы, и она меня прям отшвырнула на вас, и я не успела встать и уйти, — бубню я.

— Наташа, вы будете записывать или нет? — рычит на меня профессор, повернувшись и посмотрев так, что мне вмиг хочется провалиться на этаж ниже.

— Извините. Я больше так не буду, — выдаю я совсем уж  нелепо и по-детски.

Чувствую, что после совместной работы с Заболоцким мне всё же придётся эмигрировать.

— Доброе утро.

Я захожу на кафедру, аккуратно стягиваю мокрую куртку, поправляю влажные волосы, пряча за спину закрытый зонтик. Куда его деть, я не имею ни малейшего понятия, поэтому просто сую в пакет. Я очень замёрзла, а ещё дед сегодня особенно активно-агрессивен, поэтому позавтракать мне не удалось. Сделала пару бутербродов и запихнула в контейнер с собой, боялась опоздать.

Прежде чем повесить куртку, ещё раз подношу её к носу. Я стираю вещи по несколько раз, постоянно принюхиваюсь к своей одежде, мне кажется, я вся пропахла хлоркой и жуткими средствами, которыми мама натирает полы, чтобы квартира не превратилась в свинарник. Иногда мне хочется сбежать, снять какую-нибудь комнату, подальше от того, что происходит у меня дома. Но мне очень жаль маму. Не хочу оставлять её один на один с сумасшедшим дедом.

С зонта ручьем течёт вода. Даже из пакета немного капает. Сегодня у меня нет первой пары, а у Роман Романовича она отменилась, и  мы встречаемся в восемь утра. Я дико замерзла. Но говорить об этом вслух не решаюсь. Вообще, Роман Романович Заболоцкий не любит посторонних разговоров, поэтому я каждый раз прикусываю себе язык, особенно когда планирую высказаться о чём-то не имеющем отношения к учебе.

Он на меня не обращает особого внимания, поздоровавшись, продолжает сидеть за своим столом, перекладывая бумаги.

Съёжившись и поправляя мокрые волосы, я сажусь на своё привычное место.

Вчера, насмотревшись разных роликов с похожими докладами в сети, я внесла кое-какие поправки. Роману Романовичу они на удивление понравились. Он даже сказал, что я молодец.  А ещё почти рассмеялся, когда я долго не могла расклеить две слипшиеся страницы и очень четко по этому поводу подметила: «Любовь зла! — сказала мартышка, обнимая ежа». Он так загадочно улыбнулся в тот момент, что моё сердце сделало сальто-мортале, а потом встало в стойку, раскинув руки в стороны, словно перед жюри или толпой ревущих зрителей.

Роман Романович откладывает бумаги в сторону и внимательно меня осматривает, а я сверлю взглядом выщерблину на столе. Мне очень неловко. Это его внимание — оно, как щупальца осьминожки, не даёт от себя скрыться.

— Хотите горячего кофе, Иванова?

Мой взгляд бегает по столу, от неожиданности я даже приподымаюсь на стуле. Согласиться я не решаюсь, мне кажется, правильный профессор не привык распивать кофеи со студентами. И говорит это из вежливости. Может, сам хочет пить, кто его знает.