Надежда Мельникова – Дикарь (страница 9)

— А во-вторых? — помогает мне дикарь и явно стебётся при этом.

— А во-вторых, я буду ночевать у Степановны.

— Ой, да ладно, здесь гибэдэдэшников нет. К тому же до Степановны нужно добраться, — настаивает Семён, явно настроенный крайне решительно после драки. Прям оперился, не надо было с ним танцевать. — Это не близко. Дорога знакомая. Вчера вечером мы это уже проходили.

— Меня подвезёт Даниил Александрович.

Дикарь смотрит то на Семёна, то на меня и снова приподнимает бровь, смерив меня глубокими тёмными глазами. Удивляясь моей наглости.

— Ты ещё даже на еду не заработала, не то что на извоз.

Мои щёки покрываются красными пятнами. У меня ощущение, будто все знают, что мы только что делали. Бумаг у меня нет. Подписывать нечего. И получается, если я останусь, то дикарь победит. Я как бы признаю, что лучше быть в одном доме с ним, чем поехать со старостой. А после всех тех гадостей, что мы друг другу наговорили и наделали, — это недопустимо.

И между гордостью и риском для жизни я, дурочка с переулочка, выбираю первое.

— Хорошо, Семён, ты прав. Не стоит беспокоить Даниила Александровича.

Машина ждёт. К тому же там мои вещи.

Прохожу мимо дикаря, сверлящего меня своими чёрными глазами. Наши взгляды встречаются с жёсткостью лобового столкновения. В груди пожар. Сердце даёт сбой сердечного ритма под названием аритмия, и я покидаю его дом.

Глава 9

Глава 9

Выхожу со двора, тут же мёрзну без верхней одежды, тело пробирает таким холодом, что аж зубы сводит. Зимний ветер дует навстречу настолько сильно, словно желает смести меня, дом дикаря и всю деревушку с лица земли. Плохое предчувствие. У дома Михайлова стоит уже знакомая мне «нива». Все двери распахнуты, орёт музыка. На подножке водительского места стоит Пётр. Из соседней двери выглядывает его друг, имя которого я благополучно забыла. Семён бежит к заднему, быстро достаёт куртку, набрасывает мне на плечи. Причём при этом касается моей шеи.

Мне неприятно. Хочу скинуть его руки. Отодвигаюсь. Разворачиваюсь и выхватываю у него сумку, роюсь внутри, нахожу пластиковую папочку, в которую сложены документы Михайлова. Поднимаю лицо к Семёну. Почувствовав, что я желаю с ним побеседовать, он кладёт руки мне на плечи, и я как будто оказываюсь в его объятиях. Не хочу. Я так устала от всего этого. Еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не заорать на него.

Удовольствие ниже среднего. Его руки на моём теле действуют раздражающе. Я его вообще практически не знаю, а он так себя ведёт, будто имеет на меня какие-то права. Терпеть не могу подобную наглость. Возможно, алкоголь придал Семёну смелости. Странно, однако раздражать он меня стал только сейчас, после посещения дома дикаря. До этого было как-то терпимее.

Глаза старосты блестят огнём, не сулящим ничего хорошего. Стараюсь не смотреть в них. Меня аж передергивает от ситуации, в которую я сама себя загнала. Все из-за гордости и упрямства. Дабы не уступить Михайлову. Дура, дура, дура…

Окидываю взглядом забор и дом. Цепляюсь за окна прямо напротив и вижу в одном из них дикаря. Михайлов стоит и смотрит на нас с Семёном. Уже не голый по пояс — надел свитер. И убивает взглядом: решительно и твердо, холодно и надменно. Так, что становится ещё более стыдно, чем до этого.

Поперлась с тремя мужиками в ночь. Идиотка!

И, как напоминание об этом, Петро в этот миг особенно громко подпевает популярной песне. Заставляет вздрогнуть и испугаться ещё сильнее. Оглядываюсь. Его закадычный друг трясет какую-то бутылку, словно взбалтывая содержимое. Меньше всего на свете я хочу в эту их машину. Пытаюсь сделать хоть что-то.

— Послушай меня, Семён, ты же сам говорил, что главный здесь и можешь достать для меня подпись Михайлова.

— Могу, но, честно, я очень устал, Забавушка, поехали ко мне? — смеётся.

Он какой-то неестественно веселый. Замечаю, что раньше он обращался ко мне на вы, а после дискотеки старосте уже море по колено.

— Семён, я здесь по работе. Я не могу поехать к тебе, я в любом случае буду ночевать у Степановны.

— Ты уже один раз спала на моем диване. Думаю, ничего страшного не произойдёт, если поспишь там ещё раз.

Мне стыдно за эти его слова и за гогот парней за моей спиной.

Непроизвольно снова поднимаю глаза на дом дикаря. Но его больше нет в окне. Это означает: ему всё равно, что будет со мной дальше. Он посчитал меня шалавой, которая спокойно уезжает с пьяными мужиками, предварительно пососав его палец.

Кровь стынет в жилах, становится ещё ужаснее.

— Семён, послушай, мне нужна его подпись в короткие сроки. Если я не сделаю свою работу, то меня уволят и ничего не заплатят, а мне очень нужны деньги…

Не успеваю договорить. У старосты случается какой-то необъяснимый страстный порыв, он, умудрившись нащупать мою талию через толстую пуховую крутку, забористо хватает и кружит. Несуразно, по-медвежьи. Будто мы старые знакомые и увиделись на вечере встречи выпускников спустя двадцать лет. Это просто немыслимо.

Пытаюсь высвободится, но чем больше я сопротивляюсь, тем громче гоготание за спиной.

Боже, во что я ввязалась?

— Сделаешь свою работу, не волнуйся. Сделаешь! Забавушка! Отдыхать тоже нужно! Всё успеем: и то и это! — не может успокоить свой гомерический хохот староста.

— Семён, достаточно! Поиграли — и хватит! Слышишь, меня? Поставь на место! Отвяжись!

Бью его по плечам руками и пытаюсь задеть ногами, которые сейчас оказываются где-то на уровне его бёдер. Семёну пить вообще нельзя. Пьяный Семён совсем дурак.

— Деньги в жизни не главное. Всех не заработаешь! А знаешь, что главное?

— Пусти! — уже просто визжу. — Я хочу идти сама!

— Любовь! Забава, какая же ты забавная!

Второй раз за сегодняшний вечер меня запихивают в машину вперёд ногами.

Я пытаюсь выскочить, но друг Петра как-то очень ловко заскакивает на заднее с другой стороны. Перекрывая пути отхода. И я оказываюсь зажатой между двумя мужиками.

Это уже не смешно!

— Я передумала! Не хочу никуда! Я лучше пешком.

Приятель передаёт Семёну свою фляжку. И любимый всеми, глубокоуважаемый хозяин местного царства откручивает крышку и пьёт. Сосёт непонятно что из непонятно чего. Отвратительно.

Петро делает ещё громче. Разрывается сердце и перепонки. Мои вопли уже не слышны, сплошные бугагашечки.

Но это не самое страшное. Наш водитель заводит мотор. Машина, транслирующая невыносимо громкую музыку, трогается с места. И сердце моё замирает от ужаса. Ибо Семён пьёт снова и снова. И, громко причмокнув, через меня передает фляжку обратно.

Машину страшно трясёт. Я, зажмурившись, молюсь. Сёма только и делает, что объясняет мне, как важно поехать к нему домой. И как ему нужна любовь. И Петька уговаривает меня поехать к нему, сюда же подключается безымянный друг.

О да, не хватало ещё и его навестить. Стону в голос.

Хочется плакать. Машина петляет по лесной дороге. Я уже согласна ехать к Семёну, лишь бы не ехать к кому-то другому. Всё же Семён не такой агрессивный, и захваты у него сплошь неловкие и никудышные.

Меня укачивает. Снова подкатывает тошнота, как и в тот раз, я опять ненавижу местную ароматическую елочку. Но тут случается непредвиденное.

Сёма, который до этого без умолку болтал, вырубается. И начинает громко и выразительно храпеть. Тем самым оставляя меня со своими озабоченными друзьями.

И до меня тут же доходит весь кошмар ситуации.

— Эй, Петька, забросим старосту домой спать — и дальше гулять! У меня хата свободная.

Его слова увеличивают мой ужас до бесконечных размеров. Объятая паническим страхом, я дёргаюсь, пытаясь пуститься в бегство. Но это невозможно. Куда я денусь, зажатая между двумя мужиками? Даже если один из них вырубился?

Голова Семёна падает ему на грудь, и тот, что сидит слева от меня, кладёт руки мне на бедро и на грудь, начиная беспощадно лапать. Отвратительно!

Кошмар сменятся уже просто животным страхом: лязгают зубы, немеют ноги, отказывают окоченевшие колени. Я не знаю, как Семён может спать, когда я ору как резаная? Одной рукой отпихиваю нападающего, другой трясу Семена, но он не реагирует!

Чем эти сволочи его напоили? Невыносимый кошмар, какого я никогда ещё до этой поры не испытывала, охватывает меня полностью. Уже даже сопротивляться не могу. Просто цепенею. Кровь стынет в жилах.

В глазах мутнеет, появляется дикая слабость…

Как вдруг слышится громкий треск и удар. Петро перестаёт ржать. Мрачнеет, матерится. Его друг отрывает от меня лапы, подскакивает и хватается за впередистоящее сиденье. Оба пялятся в темноту леса. Какое-то время мы просто стоим на месте. Мужики боятся, орут друг на друга. Обвиняют. Машина глохнет, из-под капота валит дым. Из-за паники и страха я не сразу понимаю, что происходит. Мужики далеко не сразу выпрыгивают наружу. Чего-то выжидают, основательно навалив в штаны.

А дальше орут про берёзу, упавшую на капот. А я из-за переизбытка эмоций смеюсь. На меня нападает приступ истерического хохота, потому что между деревьями гарцует на лошади Михайлов. Обалдеть. Сделал своё дело, испугал шваль как следует и запрыгнул обратно в седло.

— Какого хрена?! — визжит Петро, бегая вокруг своей «нивы», размахивая руками, проваливаясь в снегу и проклиная всех и вся.

Переживая, что тачила взорвётся к чёртовой матери.

— Ты не мог просто сказать, что ты против?! Больной, что ли?